Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 8

Поговорили, добили поллитру. Жидкость, делённая на двоих, а не на троих, к тому же крепче градусом, растворила желание решать что-то прямо сегодня. Участковый удалился в спальню на семейное ложе, а Леонид забрался на русскую печь. Она не топилась, но лежанка была накрыта зимним тулупом, на нём и уснул, скрутившись как младенец в утробе.

Пробуждение началось с пробившихся сквозь сон слов Силантьевича:

— Твой дом сгорел, ёлки-моталки. Звонили.

Кто, откуда и почему именно ему, участковый не уточнил. Не завтракая, прикрутили велосипед к коляске, Леонид забрался на заднее сиденье, и мотоцикл родом из Третьего Рейха потарахтел к Мяделю.

Понимая, что появлением в Мяделе после Минска он вызвал огонь на себя, всё же не думал, что огонь будет столь буквальным. Хату — жалко. Многое что сделано ещё руками отца. Руки матери он тоже помнит. Помнил… Желание откручивать головы паскудам, имея за спиной могущественный отдел по борьбе с милицией, возросло кратно.

На удивление, строение пострадало минимально. Занялись только доски веранды, соседи всполошились, прибежали с вёдрами, потушили. Болтались сорванные электрические провода. Картина маслом, как сказал бы персонаж фильма, снятого примерно лет через сорок: провода упали, замкнули, проскочила искра замыкания, дом загорелся, с ним сгорел злосчастный лейтенант милиции, на которого уместно повесить всех собак, включая смерть гражданки Шинкевич. Что обвинение снято — не препятствие, ничто не мешает навесить его вновь, учитывая «вновь открывшиеся обстоятельства», а труп не посмеет возразить.

«Картину маслом» неизвестному доброжелателю испортили соседи. Мало того, что быстро потушили. Ещё и обнаружили интересное обстоятельство.

— Лёнчик! — шепнула Прокофьевна, жившая напротив по улице. — Ставни были закрыты. Дверь и ставни подпёртые брёвнами. Сжечь тебя хотели, хлапчук…

— Спасибо! А кто ещё видел брёвна?

— Михалыч, он их скидывал. Петрович. Чай, все видели.

Понятно, что если бы не поторопились, обгоревшие брёвна упали бы, скрыв факт, что некий злоумышленник отрезал Леониду путь к побегу. Правда, оставался ещё обширный погреб с отдушиной, туда бы и спрятался, но продукты горения проникли бы. Скорее всего, там бы и задохнулся.

По двору с хозяйским видом, точь-в-точь как вчерашние несостоявшиеся покупатели, расхаживал пожарный инспектор. Узнав владельца, состроил недовольную мину.

— Не поддерживаете электрическое снабжение в надлежащем пожаробезопасном состоянии, товарищ? Я вынужден составить на вас протокол.

— Валяй! — не стал возражать Леонид, инспектор был знаком, Мядель 1969 года невелик, все в той или иной степени друг друга знают, казённые должностные лица — точно. — Чтоб не терять время, дай листок бумаги. Напишу заявление про умышленный поджог с целью убийства меня.

Инспектор, услышав про запертые выходы, аж лицом посветлел. Внимательно осмотрел концы проводов, впрочем — не прикасаясь, убедился, что не порваны, а перекушены. Окончательно успокоился, потому что возгорание в его зоне ответственности чревато выговором за недостаточные профилактические меры. А поджог — чистый криминал. И не по его части. Быстренько опросил свидетелей, дал им подмахнуть объяснения и отправился восвояси.

Леонид зашёл в дом. Сильно пахло гарью, но внутри ничто не пострадало. Поднял трубку городского телефона — гудок есть.

Вечно подставлять грудь под пули и уворачиваться бесполезно. А пока ещё придёт вызов из прокуратуры… Надо шевелиться сейчас.

Он набрал код Минска и справку, узнав номер дежурки КГБ БССР. Перезвонил им, попросил передать Сергею Сергеевичу срочную информацию: в Мяделе лейтенанта Воронова пытались убить, просьба проинструктировать о дальнейших действиях. Офицер на том конце моментально сориентировался — что за Сергей Сергеевич имеется в виду, обещал поставить его в известность.

Телефон выдал частую трель междугороднего звонка буквально через час, когда Леонид отрывал обгорелую вагонку с фасада веранды.

— Леонид Александрович? Здравствуйте. Как вы понимаете, ваши местечковые конфликты не входят в нашу компетенцию. Но поскольку мы с вами беседовали, и именно я привлёк вас к делам прокуратуры, то сообщу товарищам о случившемся. Не ночуйте в доме. Вообще — ждите распоряжений из Минска.

— Из прокуратуры? Я доложил о своей реабилитации в УВД области, они откатали копию справки на ротапринте.

— Наши отношения с вашими коллегами в областном управлении, как вы понимаете, не самые доверительные. Но я сообщу кому надо. Не сейчас — в понедельник с самого утра.

— Спасибо, Сергей Сергеевич! Если такое уместно говорить о КГБ, сам Бог вас послал.

— Вот и не говорите лишнего.

Гудки.

За это время хлынул дождь, отбивший желание продолжить ремонт и снять последние две опаленные доски. Леонид призадумался о ближайших шагах. Наибольшую опасность представляют ближайшие дни и ночи. Потом если нагрянут минчане, а оперативное содействие раскрытию убийства, расследуемого областной прокуратурой, обязаны обеспечить опера УВД, риск быть подстреленным, сожженным или утопленным снизится в разы, уже другие люди будут представлять основную опасность для Васечкина и Кондратовича. Залечь на дно и не отсвечивать, как намекал гебист, разумнее всего. Но в жопу вонзилось шило — быстрее распутать дело до конца. Две недели сидел отстранённый, ощущая, как сжимается удавка, несмотря на отказ в санкции на арест. Сейчас не хотелось терять ни часа. Как только закончился дождь, вновь оседлал велосипед и покатил на противоположный конец посёлка — к наинепосредственному начальству.

В те годы оперативный аппарат угрозыска и ОБХСС в периферийных райотделах был крайне невелик — по два-три человека в каждой службе. Даже не отделение, а группа. Старший инспектор с потолком роста всего лишь до майора возглавлял этот миниколлектив.

Капитан Игорь Саевич, всего-то года на четыре старше Леонида и с тем же небольшим преимуществом в стаже службы, сосредоточенно рубил дрова для баньки. На горемычного подчинённого уставился как на тень отца Гамлета.

— Лёнька? Я должен нацепить тебе браслеты за побег или зажмурить глаза, чтоб ты успел слинять?

— Табельное с собой? Чтоб пристрелить в спину при попытке к бегству? Остынь, Игорь. Отбелили меня подчистую. Завтра выхожу. Можешь включать в график дежурств по РОВД.

Старший опер отбросил топор и шагнул навстречу.

— Не п…дишь? Ну и хорошо. Жалко было тебя, пацана-дурошлёпа. Да и мне Васечкин успел выговорешник вкатить «за недостаточную воспитательную работу среди личного состава», конкретно — среди тебя.

— Тут он прав. Когда ты мне последний раз рассказывал о миролюбивой ленинской внешней политике КПСС?

Капитан заржал.

— Заходь. И сейчас не расскажу. Зато налью и в баньке веником отделаю. Ментов не часто сажают. Но выпускают ещё реже. Стало быть, есть повод.

— Даже два. Ночью Васечкин пытался меня убить, поджёг дом. Поздравь меня с днём рождения, со вторым.

— Ни хера себе… Что, сгорел?

— Дом почернел, вагонку надо менять, а так — нормально, соседи потушили. Но я всё равно у Силантьевича ночевал. Как чувствовал.

— Во как… Почему считаешь, что это именно наш майор отметился? Скот он, конечно, отменный, но не до такой же степени. Ладно, заходи. Расскажешь.

Леонид вывалил ему всё.

— Прокурорский следак, в числе прочего, пометил все улики в отношении Кондратовича. С какого перепугу оперативник ОБХСС взял табельный ПМ из дежурки и вернул лишь на следующий день? Собирался охотиться на уток или брать особо опасную банду спекулянтов семечками? Как ты помнишь, один патрон из шестнадцати, что он вернул в дежурку, 1967 года, остальные — одной серии и 1964 года.

— Помню.

— Именно в эту ночь на 15 мая убита Софья Шинкевич. Жена Кондратовича утверждает, что муж был «на служебном задании». То есть — алиби нет.

— Уже говорит, что попутала. Был он дома, конечно.

— Сам понимаешь — врёт. Прокуратура её расколет на раз. Ну и остальное ему выложил. Как Кондратович прикрывал торговку, предупреждал о любых проверках, а та чемоданами возила из Минска барахло, пошитое грузинскими цеховиками, и продавала через райпо, не пробивая по кассе. Что-то подельники не поделили, извини за каламбур.