Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 69

– Какое там… На беззакония у нас монополия Мазина и Рогача. Одни только лозунги: «Партия – авангард советского общества на пути к коммунизма». Если партия – это и есть Мазин, мы явно идём не в ту сторону. Можете передать мои слова в КГБ, там к нему отношение соответствующее.

– Про укрывательство преступлений сынков этой парочки мы наслышаны, – продолжил Громов. – Но не может быть, чтоб областной самодержец ограничился исключительно отмазкой отпрысков. Можете с ходу назвать один‑два примера его непосредственного вмешательства в расследование?

– Да сколько угодно! Ничего не стесняется. Звонит и прямо приказывает: Соломонова не тронь. Это заведующий Облпищеторгом, через него снабжается обкомовский стол заказов – для ответственных партийных и советских работников Калинина, я тоже прикреплён. Но, главное, через Соломонова идут дефициты прямо на стол Мазина. А тут ОБХСС области накрыло схему: в магазины поступал рыбный левак, часть выручки не пробивали, а распределяли между собой. Соломонов получал процент с каждой сделки, общая сумма превысила 12 тысяч рублей. Опера его прижали, все сообщники подтвердили на очных ставках, что давали деньги, дома обнаружили 30 с чем‑то тысяч, никак столько из зарплаты не отложить. Тот признал вину, знаете же любимый милицейский уговор: признайся, и тебе ничего не будет. Признался и угодил в КПЗ. Закрывал его как подозреваемого наш старший следователь областной прокуратуры Смирнов.

– Тот, что написал заявление о переводе? – уточнил Громов.

– Я не знал… Плохо, что за моей спиной, но я его понимаю. Мазин позвонил Смирнову, наорал и приказал немедленно отпустить Соломонова. Тот догадался сказать: конечно‑конечно, только сажал я его с ведома Сухорукова, лишь по его приказу выпущу. Бегом ко мне, едва успели присоединить магнитофон к телефону, секретарша: товарищ Мазин звонит, соединять? Конечно! Наорал, пригрозил исключением из партии и меня, и Смирнова, мы записали… Об этой записи я как раз рассказывал в Москве, но уж сколько недель прошло, и тишина.

– Не тишина. Приехали мы, – возразил Громов. – Запись сохранилась? И что с Соломоновым?

– Запись – конечно. У Смирнова есть копия. А обвинение по Соломонову выделили в отдельное производство, дело прекращено за недоказанностью, 30 тысяч рублей, изъятые при обыске, возвращены, арест с имущества снят.

– Разрешите? – вмешался Айварс. – Я бы ознакомился с делом и принял к производству. Если доказательства столь хор‑роши, можем отменять постановление о прекращении дела, Сергей Михайлович вправе. Я – комсомолец, меня из партии не исключат. Подпишу постановление на арест без страха.

– И вот тогда ваш Мазин сорвётся с цепи, а с нами шутить опасно, – зловеще ухмыльнулся Громов. – Каждое его действие фиксируем. Если соберём доказательства всему, вами сказанному, там и заранее не обещанное укрывательство тяжкого преступления, и злоупотребление служебным положением. Но, уважаемый Валентин Гаврилович, за последние полгода есть ещё подобные вопиющие факты? Если не в области, то в районах?

– А как же… В прокуратуре Заволжского района следователь прижал некого Зайцева, начальника отдела из Облпищепрома. Той организации принадлежит заводик по производству и розливу плодово‑ягодных вин. Колхозы области хронически недовыполняют плановое задание по поставкам заводику яблок третьего сорта для производства «Яблочного крепкого», в народе – бормотухи. Председателям просто невыгодно отдавать яблоки по бросовой цене, им проще выставить продавцов на рынки и продать в 5–7 раз дороже. И вот Зайцев договорился с председателем колхоза «Большевик», ветераном труда и войны, на мошенническую сделку. Облпищепром выделяет наличные деньги на закуп яблок у населения. Колхоз отпускает 35 тонн яблок без накладных, они едут на завод, а наличные расписываются на мёртвых душ и делятся пополам. Схема наглая и примитивная, слишком много народа вовлечено. Но, видно, председатель хотел заработать себе премию к пенсии. Не исключаю, договорился с Мазиным. ОБХССники, не предупреждённые, что трогать Зайцева и сообщников нельзя, раскрутили всю их шайку. Следователю подали их всех на блюдечке с голубой каёмочкой, с проколами допросов, очными ставками, признаниями, изъятыми документами о фальшивой скупке у населения. Итог: Зайцев на подписке о невыезде, председатель слёг в больницу с инфарктом и умер. И тут на район обрушивается Мазин: уморили достойного человека, негодяи, и так далее. Дело прекращено. Кстати, лежит у нас, я истребовал из района на проверку. Там, конечно, никто телефонные разговоры не записывал…

– Пока достаточно, – остановил его Громов. – Знакомимся с обоими делами, если всё именно так, я отменяю постановления о прекращении. На всякий случай приготовьте мне служебную записку, предельно краткую: прошу ознакомиться с материалами уголовных дел с такими‑то номерами в связи с незаконным вмешательством должностных лиц, фамилию не называйте, в принятие процессуальных решений.

Прокурор кивнул, тут первый раз встрял Леонид.

– Валентин Гаврилович, в обкоме наверняка знают о вашем намерении уйти в отставку, лишь только придёт срок. Кто преемник?

– Гриша Садовский, мой зам. Парень неплохой, грамотный. Но одно беспокоит – его кандидатуру поддерживает обком.

– То есть казачок‑то засланный… Не хочу пугать, Валентин Гаврилович, но когда мы начинаем крушить, противодействие бывает очень сильное. Видели справку о расстреле милиционеров в Украине? Не хочу хвастаться, стрелять по людям никакой радости не приносит. Но только за последние месяцы у меня два задержания с применением табельного, первый умер в больнице, второй даёт показания. Я к тому, что стукач в наших рядах будет опаснее пистолета. А вам, не исключаю, желательно лечь на больничный.

– Молодой человек прав, – кивнул Громов. – Ближайшие дни будут опасными. И мы тщательно обходим стороной руководство УВД. Генерал Рогач – наша основная цель, мы из управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Но за Рогача возьмёмся, лишь взяв на поводок Мазина, в дуэте они наверняка намного сильнее, чем поодиночке. Вас я попрошу подготовить все уголовные дела и отказные материалы, где так или иначе фигурируют сынки этих начальников, но расследование хода не получило. И что там об исчезновении гражданки Осиповой?

– Не слышал о такой. Несмотря на годы – память у меня дай Бог каждому.

– Верю, Валентин Гаврилович. Значит, заявление о пропаже маринуется в уголовном розыске Центрального РОВД. Если дело и возбуждено прокуратурой района, до вас не докатились слухи.

– Проверим сегодня, – пообещал областной прокурор. – Районная прокуратура рядом, райотдел тоже не далеко, на правобережье Волги. Кстати… В ноябре у нас тускло, а вот летом – места красивейшие. Охота, рыбалка.

– До лета ждать не будем, – отрезал Громов. – Айварс! Изучай два прекращённых уголовных дела. Леонид! На тебе все отказные по юным негодяям, потом наведёшь справки о движении по факту пропажи Осиповой. Если нужно будет срочно доставить на допрос Соломонова, Зайцева или ещё кого, привлекай наших добрых молодцев, ни в коем случае не местную милицию. Я свяжусь с Москвой. Валентин Гаврилович! Ещё хотел бы поговорить с вашим Смирновым. А после – со следователем, что вёл яблочное дело.

Пока что процент желающих подгадить банде Мазина‑Рогача из числа встреченных в Калинине… примерно все, прикинул Леонид. Но ещё не пришлось столкнуться с представителями «той стороны», и о чём‑то судить рано.

В кабинет без стука вошёл моложавый тип в форме младшего советника юстиции, Сухоруков представил своего зама, и все разговоры стихли. Прокурор объяснил, что прибыла группа из Москвы проверять законность и обоснованность отказов в возбуждении уголовного дела органами дознания, а также следователями РОВД, УВД и прокуратуры. Подобные проверки – не редкость и относятся к категории «неизбежная неприятность», потому что каждый проверяющий обязан что‑то накопать, иначе «не проявил бдительность», стандартный финиш: резолюция в духе «строго указать прокурору области на необходимость укрепления надзора за законностью в работе с отказными материалами», то есть просто похлопывание по плечу вышестоящего по нижесидящему. В худшем случае – нестрогий выговор, который снимут к моменту присвоения очередного классного чина. Спустя полчаса Леонид уже восседал в гордом одиночестве в кабинете съехавшего в отпуск помпрокурора, листая отказники, которые лежали в прокуратуре Центрального района на проверке, и бедолага‑прокурор не знал, что с ними делать: надо отменять постановления об отказе, но боязно – раздастся начальственный рык из обкома.