Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 56

Конечно, в Париже он бывал. Елисейские поля – это сплошные магазины с товарами по абсолютно непомерным ценам, наверно, что‑то там покупают богатые туристы, кого не отпугнули толпы чернокожих африканцев и арабов с Ближнего Востока. А также запахи – автомобильных выхлопов, травки и мочи, они особенно сильны ближе к Эйфелевой башне, где быдляк справляет нужду совершенно по‑собачьи – где стоит, там и отливает. Наверно, Париж 1969 года ещё не таков, французов пока что больше, чем понаехавших, и не загажен центр. Зато в прежней жизни купить путёвку на автобусный тур Берлин‑Париж, да ещё с визовой поддержкой, было просто.

Сейчас – вообще нереально. Любая путёвка стоит космических (по советским меркам) денег, нужно собрать характеристики с места работы и от парткома или комитета комсомола, а также от профкома, в каждой должно быть написано, что будущий турист верен делу Ленина и построения коммунизма, товарищи за него ручаются. Иными словами, не станет невозвращенцем. А если станет? То подписанты этих характеристик получат люлей по самые гланды. Оттого изо всех сил стремятся подобные характеристики не давать.

Потом кандидата на поездку рентгеном просвечивают комитетчики. Часами мучают собеседованием с провокационными вопросами. Они вправе зарубить, не называя причин. Даже если речь идёт о поездке в «братскую» Польскую Народную Республику, никаких послаблений – дело серьёзное.

Даже если виза выдаётся театральной труппе, и товарищ майор имеет донос, что какая‑нибудь Курочкина славится длинным несдержанным языком, запросто вычеркнет её. Ломается репертуар? Не его проблемы. Как говорил товарищ Сталин товарищу Берия, незаменимых людей нет. В том числе руководителей театров. Вам всё ясно, товарищи? Вот и ищите замену подозрительного субъекта на верного члена ленинской партии.

Наконец, придётся несколько месяцев бегать по инстанциям и тупо ждать загранпаспорта…

Леонид надеялся, что в этой реальности, гагаринской, градус маразма понизится. Но не сразу, не сразу.

– А после смоленских «Елисейских полей»?

– Не скажу! – она одёрнула платье и собрала в ком бельё, впопыхах сброшенное на пол. – Но если ты поклянёшься, что не напишешь в рапорте начальству…

– Думаешь, я с ними столь откровенен? Докладываю, что опекаю тебя даже в кроватке?

– В кроватке – так, шалость… Мы с Валентином давали левый концерт. О них все знают, но делают вид, что ничего не происходит. А если огласка примет официальный характер – беда. Вплоть до моего увольнения из театра.

– Валентин – это Гафт? Уже ревную.

– На здоровье. Ревнуй хоть к Магомаеву. Не знаю, какой Валентин любовник, не проверяла ещё, но вторым номером работает хорошо, – Юлия подошла к зеркалу, критически осмотрелась и принялась снимать помятое платье, Леонида ничуть не стесняясь. – Ты же знаешь, заработки у нас совсем не звёздные. Муж давно ничего не даёт. За эпизодическую роль в фильме какие‑то крохи получу, но мало и через месяц‑два. Поэтому на выездах что‑то обязательно организуем. Я пою, он подыгрывает. С другими партнёрами сложнее, требуют равную долю. Валик согласен на треть.

– Скромняга. И сколько его треть составила?

– Опять допрос… Когда в моём присутствии перестанешь быть милиционером?

Она обернулась. Даже в ужасном советском белье – мягком бюстгальтере, плохо поддерживающем грудь, и в широких трусах – смотрелась великолепно. Очень тонкая талия шикарно подчёркивала идеальную линию бёдер. Животик был совершенно плоский, без грамма лишнего жирка, хоть абсолютное большинство советских дамочек после 30 лет быстро и необратимо прибавляли в весе. Юля не ходила на фитнес, и слова‑то такого не знала, но много занималась танцами, они позволяли держать форму. С прошлых утех прошло не так немного времени, Леонид почувствовал просыпающееся неодолимое влечение. С трудом вернулся к последнему заданному ей вопросу.

– Один мой товарищ сказал: милиционер – это на всю жизнь. Когда иду в баню и снимаю штаны, то вижу, что у меня прямо в ноги въелись полоски от лампасов. А если без ха‑ха, то только когда минует непосредственная для тебя опасность. Потому интересно: ради какой суммы ты готова пренебречь моей защитой?

– Мне сотня и 50 рублей Гафту. Много? Да если пойду петь в любой московский ресторан, буду каждый вечер получать по сиреневой бумажке! В выходные – больше. Но из театра выгонят. В кино не пригласят. Со временем забудут Леночку Крылову и её песню про 5 минут.

Сиреневая бумажка – это 25 рублей. 20 вечеров в месяц дадут чаевых на полтыщи плюс какая‑то официальная зарплата. Столько в СССР получают разве что академики и маршалы Советского Союза. Но Юля права – это ненадолго. К тому же сопьётся. Кажется легкомысленной, но в целом вполне рассудительная женщина.

– Подытожим. От имени Генерального прокурора СССР дозволяю тебе левые концерты. Более того, если возникнут какие‑то тухлые склоки, та же Румянцева начнёт возбухать, что её не приглашают выступать за сто рублей, я помогу соорудить отмазку. Типа была оперативная необходимость в связи с расследованием уголовного дела. Но моё присутствие обязательно. Гафт не будет ревновать?

– Будет! – рассмеялась женщина. – Он тоже женат, но готов отдаться любой смазливой, особенно в поездках, его брак трещит по всем швам, как и мой. Зато я скажу ему, что ты в доле. 10 рублей хватит?

Теперь уже смеялся Леонид.

– В деньгах меня ещё никогда так мелко не ценили. Хватит командировочных… и тебя. Иди ко мне!

Она не отказалась.

Естественно, о левом концерте Леонид поведал Громову и Ловкису на следующее же утро, опустив лишь интимные детали общения с Курочкиной. Нормального общепита в утренние часы в гостинице не наблюдалось, все трое завтракали в буфете, взяв по стакану кофейной бурды и по тарелке картофельного пюре с варёной сосиской. Говорили тихо, чтоб не слышали другие постояльцы.

– Возвращаемся к версии, что маньяк, убивший трёх первых – милиционер‑мотоциклист, Гончаренко выводим за скобки. Значит, нужно привлечь внимание маньяка к Юлии. Предлагаю устроить в УВД области концерт с её участием и других московских артистов. Она на сцене затмит всю съёмочную группу. От УВД до гостиницы пойдёт одна, я случайно отлучусь. Наблюдаем, если что – хватаем злодея. У нас же шесть оперов и две машины.

– Красиво, но слишком просто. Сомневаюсь, что получится. Хотя… Если в первый вечер не нападёт, начнёт выслеживать. Айварс, что у тебя с мотоциклистами?

– Работаю, Сергей Михайлович. Сыщики помог‑гают. Всего в УВД и райотделах 39 мотоциклов с коляской, «уралы» и «днепры». 4 давно не на ходу, осталось 35. Итого три с пол‑ловиной десятка офицеров, старшин и сержантов. Лобовые методы – спросить «не ты ли маньяк‑убийца», конечно, не применяю. Поднимаем документы – кто в дни убийств был на службе и где.

– Слабый вариант. Если мотоцикл закреплён за участковым, тот после службы едет на нём домой. И во внеслужебное время тоже пользуется, – возразил Леонид.

– Знаю. Попутно выясняем другие подробности. За три дня и так много собрали. Сергей Михайлович взял на себя Гончар‑ренко, я целиком на мотоциклистах.

Очень заметно, что за месяцы среди русскоязычных, в том числе белорусов и украинцев, Айварс начал говорить по‑русски свободнее, меньше запинаться. Наверно, и мысли в его мозгах сразу формировались русские, он не тратил времени на внутренний перевод с латышского. Как заметил Громов, когда Ловкнис не слышал, «скоро станет нормальным советским человеком».

Они разошлись. Двум прокурорским работникам предстоял насыщенный день, Леониду выпало прохлаждаться – скучать на съёмочной площадке, откочевавшей от крепостных стен в «партизанский лес», ужинать с артистами, а потом составить компанию Юлии с Валентином.

Гафт, как выяснилось, в большей степени выполнял работу продюсера, нежели партнёра по сцене. Он успел договориться с профкомами нескольких крупных предприятий, на 11 сентября планировалось выступление в Доме культуры Смоленского «Кристалла».

– Надеюсь, расплатятся правильно, – прикидывал Валентин Иосифович. – Хотя бы и готовой продукцией. – Юленька, любишь бриллианты?