Тайны Лубянки - Хинштейн Александр Евсеевич - Страница 15

Глава 3

БЕГ ГЕНЕРАЛА СЛАЩОВА

Хлудов: Но ведь нельзя же забывать, что ты не один возле меня. Есть и живые, повисли на моих ногах и тоже требуют. А? Судьба завязала их в один узел со мной, и их теперь не отлепить от меня. Я с этим примирился. Одно мне непонятно. Ты. Как отделился ты один от длинной цепи лун и фонарей? Как ты ушел от вечного покоя?

М. А. Булгаков, «Бег»

Москва. Январь 1929 г.

Генерал спать ложился поздно: привычка, выработанная годами, еще с фронта. Обязательное чтение. Разбор документов.

Бумаги он всегда просматривал вдумчиво, подчеркивая аккуратно подстриженным ногтем ключевые фразы, чтобы потом вернуться к ним снова: еще в Павловском училище слыл среди юнкеров тугодумом.

Генерал любил эти вечерние неспешные часы, когда время замедляет свой неумолимо-жестокий бег. Только вечерами он мог побыть наедине с самим собой, точно змеиную кожу сбросить с себя груз условностей и правил, и снова – пусть хотя бы мысленно – стать тем генералом Слащовым, чье одно только имя поднимало солдат в атаку и вселяло во врагов дикий, мистическо-необъяснимый ужас: сотнями бросали оружие и бежали без оглядки прочь.

Мерно тикают старинные с боем часы. Под кошачье мурлыканье вяжет что-то жена – верная его соратница, прошедшая вместе с ним сестрой милосердия весь Крым.

Может, это и есть настоящее, истинное, пусть и тихое счастье? Может, о нем и мечтал он всю свою жизнь – умереть не на поле боя или в лазарете, а отойти в собственной мягкой постели?…

Даже самому себе не мог он ответить на этот вопрос: есть вещи, не подвластные человеческому разумению.

Трель звонка вывела генерала из забытья. Он недовольно встал, одернул гимнастерку – за годы службы форма точно приросла к нему, даже дома не расставался с ней (военный человек, считал он, обязан быть военным неизменно, 24 часа в сутки, ибо военная служба – не работа, а образ жизни).

– Яков Александрович, извините, бога ради, что так поздно, – на пороге стоял бывший краском Коленберг, с недавних пор начавший брать у генерала уроки тактики (надо же было на что-то жить!).

– Что случилось? Потрудитесь объясниться, – Слащов смотрел на нежданного гостя прямо, не мигая, тем знаменитым взглядом, выдержать который еще вчера мало кто мог.

– Сейчас я все объясню. Прочитайте только один документ.

Коленберг судорожно полез за обшлаг, но вместо обещанной бумаги вытащил вдруг револьвер. Зябко блеснула вороненая сталь. Истошно закричала жена…

Нет, не удастся уже генералу умереть в собственной постели…

Эти выстрелы, прозвучавшие вечером 11 января 1929 года, оборвали не только его жизнь, но и долгую, хитроумную операцию советской разведки.

Финал хоть и трагический, но очень эффектный. Столь же эффектный, какой была вся судьба генерал-лейтенанта Слащова – человека легендарного, человека вне рамок, еще при жизни возведенного Булгаковым на пьедестал литературы, и потому оставшегося в памяти людской дважды: под собственным, дарованным от рождения именем и под именем Романа Хлудова – генерала из булгаковского «Бега»…

Слащов. Ретроспектива-I

Не человек творит свою судьбу. Судьба творит человека.

Именно в огне войн и катаклизмов и являются стране настоящие личности, только рождение их неизменно обходится слишком дорогой ценой.

Сотни тысяч жизней положила Россия на алтарь великой войны, принесла в жертву кровавому молоху, дабы выковать взамен имена новых, неведомых прежде героев. Одним из таких явившихся России имен и был молодой штабс-капитан Яков Слащов.

Кабы не громыхнувшая на Балканах война, так и читал бы он, наверное, военную тактику юнцам в Пажеском корпусе, чтобы снять потом навсегда мундир и, подобно своему отцу – отставному подполковнику – удалиться на покой и жить на проценты.

Мало кто понимал тогда истинные размеры начавшейся войны. Несмотря даже на уроки Цусимы и Порт-Артура, общество свято верило, что война продлится недолго – год-другой – и молодые офицеры, просясь на фронт – особенно после первых побед в Галиции – искренне досадовали, что не поспеют они к концу битвы, что не хватит на их век подвигов и славы.

Слащов не был исключением. Как и все, чей приход на военную службу осенен был японским позором, он наконец-то увидел возможность проявить себя в деле. Один за другим Слащов шлет ходатайства по инстанциям. Он пишет, что не может сидеть в тылу, пока решается судьба отечества и всей Европы. Его старания увенчиваются успехом. Аккурат накануне нового, 1915 года, 31 декабря, Слащова зачисляют в родной Финляндский полк, где служил он до перехода в училище, и направляют командовать ротой.

Он успевает отличиться в первых же боях. В июле 1915-го его представляют сразу к двум самым почетным в Русской армии наградам – Георгию IV степени и Святому Владимиру – причем за бои, отделенные друг от друга лишь одним днем.

К концу войны их – орденов – у него будет уже восемь. А также пять ранений, три контузии и отравление удушливыми газами.

«Безгранично храбрый, но не храбростью самозабвения или слепой храбростью рядового, а сознательною храбростью начальника, Яков Александрович соединял с этим драгоценным качеством все таланты крупного военачальника: любовь к воинскому делу, прекрасное военное образование, твердый решительный характер», – так характеризовал Слащова командир Финлядского полка генерал П. Клодт фон Юргенсбург.

Его считают заговоренным. (В гражданскую это поверье укрепится еще сильнее, возрастет многократно.) Он не только не прячется от пуль, а напротив, словно ведет каждодневную дуэль со смертью. В атаку Слащов неизменно шагает впереди своих солдат, во весь рост, с шашкой наголо.

Много раз ему предлагают идти на штабную работу – к этому времени уже видят свет написанные им труды по военной тактике – но он неизменно отказывается. Русский офицер, говорит Сла-щов, обязан находиться на поле брани, а не в тиши кабинетов.

Семнадцатый год он встречает уже в чине полковника, не догадываясь еще, какие испытания год этот принесет: не только России – всему миру.

Февральскую революцию Слащов не принимает, но, подобно большинству офицеров, в политику не лезет: любая власть – от Бога. В июле его назначают командующим гвардии Московским полком.

«Отечество в опасности, и этим сказано все, – пишет он в первом же своем приказе. – Пока я во главе полка, я заставлю выполнять мои законные требования».

Между тем революционная вакханалия разрастается с каждым днем. С утра до ночи в Белокаменной гудят митинги, один оратор непрерывно сменяет другого. Анархисты, дезертиры, матросня, уголовники (революция вычистила тюрьмы чохом: свобода угнетенным! Только в одном Петрограде толпа выпустила 10 тысяч уголовных преступников, разгромила тюрьму и окружной суд) чувствуют себя полноправными хозяевами.

Повсюду разговоры о заговоре и германском шпионаже. Немецкие агенты, не таясь, разъезжают по России, пытаются скупать газеты, агитируют.

Вечерами обыватель боится выйти на улицу: смертная казнь отменена, а если кого-то из бандитов и удается отправить за решетку, поутру толпа, подстрекаемая провокаторами, уже идет на штурм камер.

Порядка нет. Старая полиция разогнана, а новая – милиция – набирается преимущественно из вчерашних же уголовников.

Солдаты отказываются выполнять приказы. Толпы людей в серых шинелях, лузгая семечки, вольно бродят по Москве. Их становится все больше: военнослужащие целыми подразделениями покидают фронт.

И кругом – речи, речи, речи… О демократии, свободах, братстве и равенстве…

Ничего этого Слащов понять и принять не может. Человек действия, всяким словам он предпочитает конкретные, зримые поступки. Сейчас же все, что являло для него смысл жизни, рушится на глазах.

Единственный только раз кажется ему, что почва вновь возвращается под ноги. В конце августа главковерх Корнилов1 поднимает восстание против Временного правительства и ведет армию на Петроград.