Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 81

Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке».

Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье.

— Спой, — попросила она. — Бон Биби — Дуки — Доккин Рай. Спой.

Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим.

Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум.

И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке:

ВОДА ПРЕСНАЯ И СОЛЕНАЯ

Ночная жара оказалась такой мучительной, что Канаи пришлось встать и открыть дверь каюты, чтобы хоть немного проветрить. Оставив дверь приоткрытой, он улегся на койку и обнаружил, что в открытую дверь можно разглядывать окрестности. Луна светила достаточно ярко, чтобы деревья на Горджонтуле отбрасывали тени, рисуя темные полосы на серебристой поверхности воды. Лучик лунного света проник даже в каюту, осветив кучу испачканной илом одежды, которую Канаи накануне сбросил в угол.

Сон никак не приходил, а то, что являлось вместо него, не приносило покоя, раз за разом Канаи просыпался от собственных снов. К четырем утра он сдался и выбрался из постели. Туго замотав лунги на талии, он вышел на палубу и, к своему удивлению, увидел, что Хорен уже сидит в одном из кресел. Подперев подбородок кулаками, тот смотрел на реку. Услышав шаги Канаи, поднял голову и взглянул через плечо:

— Тоже не можете уснуть?

— Нет, — ответил Канаи, усаживаясь в соседнее кресло. — И давно ты тут?

— Примерно час.

— Лодку ждешь?

— Может, и так, — глухо проворчал Хорен.

— Но разве сейчас не темновато? Они найдут дорогу в ночное время?

— Посмотрите на луну, — сказал Хорен. — Сегодня она яркая. Никто лучше Фокира не знает эти кхалы. Он нашел бы дорогу, если б хотел, короче говоря.

Канаи не сразу сообразил, что за подтекст в этих словах.

— Что ты хочешь сказать, Хорен-да?

— Может, он не хочет возвращаться сегодня. — Хорен посмотрел Канаи прямо в глаза, и лицо его медленно расплылось в широкой улыбке. — Канаи-бабу, вы повидали столько разных краев, совершили столько разных дел. Хотите сказать, что не понимаете, что такое для мужчины быть влюбленным?

Вопрос настиг Канаи, словно удар в грудь, — не только потому, что он не сразу нашелся с ответом, но еще и потому, что показался совсем неподходящим, странно игривым, абсолютно не соответствующим такому человеку, как Хорен.

— Думаешь, дело в этом? — усомнился Канаи.

— Канаи-бабу, — засмеялся Хорен, — вы что, прикидываетесь слепым? Или просто не можете поверить, что такой темный неграмотный парень, как Фокир, может влюбиться?

Тут уж Канаи не стерпел:

— Почему ты так говоришь, Хорен-да? И почему я должен в это поверить?

— Потому что вы не первый, — тихо проговорил Хорен. — То же самое случилось с вашим дядей.

— С Нирмолом? Сааром?

— Да, Канаи-бабу. Той ночью, когда мы с ним высадились на Мориджапи. Вы правда думаете, это потому, что нас туда занесло штормом?

— Но тогда почему же?

— Как вы знаете, Канаи-бабу, мы с Кушум были из одной деревни. Она лет на шесть-семь младше меня, и когда я женился, она была еще ребенком. Мне тогда было четырнадцать, и я не имел права голоса в этом деле — вы же понимаете, такие вопросы решают старшие. Но отца Кушум я хорошо знал, потому что иногда работал на его лодке. Я был с ним в его последнем плавании, и я стоял на дамбе рядом с Кушум, когда он погиб. После этого я чувствовал особую ответственность за Кушум и ее мать, хотя мало что мог для них сделать. Я был молод, мне было немногим за двадцать, и у меня самого были жена и ребенок. Я понял, что дела у них совсем плохи, когда ее мать рассказала, что попросила Дилипа найти ей работу. Я пытался отговорить, пытался рассказать, какого рода работу он ей предложит. Она, конечно, не стала меня слушать — она так мало знала о мире, что подобное даже вообразить не могла. Но когда она уехала, я еще больше почувствовал ответственность за Кушум. Вот почему я привез ее к вашей тете на Лусибари. Когда же стало ясно, что даже это не может уберечь Кушум от Дилипа, я помог ей бежать — из Лусибари, из страны прилива. Я думал, что защищаю Кушум, но она оказалась по-своему гораздо сильнее, чем я, — ей не нужна была ни моя защита, ни чья-либо еще. Это я выяснил в тот же день, когда отвез ее на станцию в Каннинг, чтобы она смогла отправиться на поиски матери. Когда мы добрались туда, я понял, что, возможно, никогда больше ее не увижу, и попросил ее не уезжать. Я умолял ее остаться. Я боялся за нее — за девочку, отправляющуюся в одиночку в такую даль. Я сказал, что брошу жену, детей, сказал, что буду жить с ней и женюсь на ней. Но она и слушать не пожелала. Она полна была решимости добиться того, чего хотела, и так она и сделала. До сих пор помню, как она выглядела, когда я посадил ее в поезд, — в платье, и волосы еще не отросли. Она больше похожа была на ребенка, чем на взрослую женщину. Поезд скрылся из виду, но ее образ остался в моем сердце.

Восемь лет прошло, а потом до нас начали доходить слухи о беженцах, которые явились и заявляют свои права на Мориджапи. Люди сказали, что и Кушум среди них, что она вернулась с материка вдовой и привезла с собой сына. Я узнал, где она живет, и раза два-три проплыл в лодке мимо ее дома, но не мог набраться смелости и войти. В тот день, когда я повез вашего дядю на Кумирмари, я думал только о Кушум и о том, как она близко. А потом на обратном пути налетел шторм, как будто по воле самой Бон Биби.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

И с того дня я не мог остановиться, только и плавал на Мориджапи. Ваш дядя стал для меня предлогом, так же как и я для него. Я видел, что он, как и я, постоянно думает о ней, она проникла в его кровь, как и в мою. При звуке ее имени он оживал, походка изменялась, слова лились потоком. Он был многословным человеком, ваш дядя, — а у меня слов было мало. Я видел, как он обхаживает ее своими рассказами и байками, — а я не мог предложить ничего, кроме себя, но в конце концов она выбрала меня.

В ночь накануне гибели, Канаи-бабу, когда ваш дядя писал последние слова в своей тетради, Кушум сказала: «Дай ему еще немного времени. Пойдем наружу». Она повела меня к моей лодке и там предоставила мне доказательство своей любви — все, чего может желать мужчина. Вода стояла высоко, и лодка, которую я спрятал в манграх, покачивалась на волнах. Мы забрались в лодку, и своей гамчой я вытер ил с ее лодыжек. А потом она омыла мне ноги своими руками. И как будто все преграды между нашими телами растаяли, и мы слились друг с другом, как река сливается с морем. И не было ничего сказано, и не нужно было ничего говорить; не было слов, которые лишь портят чувства, — только смешение, подобное тому, как смешиваются воды пресные и соленые, вдох и выдох, вверх и вниз, словно прилив и отлив.