Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 79

Пока Пия любовалась зрелищем, Фокир прополз под навесом, присел рядом с ней и, подняв палец, провел дугу на темнеющем фиолетовом фоне неба. Пия недоуменно покачала головой, говоря, что ничего не видит, и он жестом велел присмотреться внимательнее. Палец вновь нарисовал дугу, огибающую луну. Теперь, когда глаза привыкли к серебристому свету, Пия разглядела едва заметный разноцветный рисунок спектра, он как будто повис в воздухе на миг, а затем исчез. Она вопросительно взглянула на Фокира — мол, видел ли он то же самое, и он утвердительно кивнул. Затем палец провел еще одну дугу в небе, на этот раз огромную, тянущуюся до горизонта, и Пия поняла, что он подразумевает некую радугу. Неужели именно это он и показывал — радугу, созданную луной? Фокир настойчиво закивал, и Пия тоже кивнула — в конце концов, она ведь видела, пусть даже мельком, так какая разница, что она никогда прежде не слыхала о таком феномене?

Взгляд Пии оторвался от луны и лесных теней и упал на течение, играющее на поверхности реки, как будто рука, скрытая где-то в глубине, писала послание курсивом ряби, водоворотов и водяных вихрей. Она вспомнила, как Канаи говорил о словах Мойны — что-то о невидимых струях воды и видимой игре ветра. Понимал ли он, Фокир, что означает быть человеком, способным вдохновлять и сохранять при этом стойкость и преданность, особенно когда они омрачены таким количеством боли и трудностей. Что она сама может предложить ему взамен хотя бы небольшой части того, что у него уже есть?

Они сидели неподвижно, как животные, загипнотизированные друг другом. Когда глаза их встретились, он будто с первого взгляда понял, о чем она думает. Он взял ее руку в свои, сжал, а потом, не оборачиваясь, отошел на корму и принялся разводить огонь в своей переносной печке.

Когда еда была готова, Фокир предложил ей тарелку с рисом и пряным картофелем. Пия не смогла отказаться, ведь блюдо выглядело как подношение, напутственный жест. Словно их совместный взгляд на лунную радугу каким-то образом разрушил нечто, существовавшее между ними, словно что-то закончилось, оставив после себя боль, которую не понять, ибо у нее никогда не было названия. Потом, когда посуда и плита были убраны, Пия взяла одно из одеял Фокира и ушла на свое обычное место на носу, а Фокир скрылся под навесом.

Она вспомнила о письме, которое вручил ей Канаи, и потянулась к рюкзаку. Было бы неплохо отвлечься — ей нужно подумать о чем-нибудь другом. Фокир увидел, что она держит в руках конверт и пытается что-то разобрать при свете луны, и передал ей свечу и коробок спичек. Пия зажгла фитиль, поставила свечу на носу, закрепив накапавшим воском. Ночь была такой тихой и душной, что огонек пламени держался идеально ровно.

Надорвав конверт, Пия достала несколько листов бумаги и принялась читать.

Дорогая Пия,

Что это означает, когда мужчина хочет преподнести женщине нечто не имеющее цены — подарок, который она, и, возможно, только она, оценит по-настоящему?

Это не чисто риторический вопрос. Я поистине в замешательстве, ибо никогда прежде не испытывал подобных порывов. Для человека вроде меня, чьи заботы всегда были сосредоточены на «здесь и сейчас» — и, следует признать, по большей части на себе самом, — это новая область, неизведанная территория. Эмоции, породившие этот порыв, поразительно новы для меня. Можно ли тогда сказать, что никогда раньше я не был влюблен? Я всегда гордился широтой и всесторонностью собственного видения мира, я любил, как предпочитал некогда говорить, на шести языках. Сейчас это кажется бахвальством давно минувших времен. На Горджонтуле я осознал, как мало знаю о себе и о мире.

Достаточно сказать, что я никогда раньше не знал, что значит хотеть сделать кого-то счастливым, даже если этого можно достичь ценой моего собственного счастья.

Вчера меня осенило, что в моих силах дать вам то, чего не сможет дать никто другой. Вы спросили, что поет Фокир, а я сказал, что не могу перевести, что это слишком сложно. И это было совершенной правдой, ибо в тех словах содержалась не только его собственная история, но история этого места, страны отлива. На днях я рассказывал, что есть на свете люди, которые живут поэзией. Мой дядя был одним из таких и, будучи мечтателем, умел распознавать других, подобных себе. В своей тетради он рассказывает историю о том, как Фокир, которому тогда было всего пять лет, декламировал по памяти песнопения, составляющие сказания страны отлива, — историю Бон Биби, защитницы лесов. Точнее, он вспоминал ту часть легенды, где центральный персонаж, бедный юноша по имени Дуки, был предан капитаном корабля, Дхоной, и отдан на заклание демону-тигру Доккин Рай.

Мой дядя поражен был искусством мальчика, поскольку тогда, как и сейчас, Фокир не умел ни читать, ни писать. Но вместе с тем Нирмол сознавал, что для мальчика эти слова больше чем легенда — это сказание, давшее жизнь самой земле. Именно эту песню вы слышали из уст Фокира вчера. Она живет в нем и, думаю, отчасти делает его тем, кто он есть. Это и есть мой подарок вам, легенда, которая одновременно и песня, — слова, которые стали частью Фокира. Что до изъянов, которые имеются в моем пересказе, — я не сожалею о них, ибо, возможно, они помешают мне скрыться из виду, как положено хорошему переводчику. На этот раз я буду рад, если мои несовершенства сделают меня видимым.

Из эпоса о стране приливов, рассказанного Абдур-Рахимом. — «Чудеса Бон Биби, или Повествование о Ее славе»

История спасения Дуки

И Дхона поутру обратился к своим людям со словом: «Вернемся же в Кедокхали мы снова».

А Доккин Рай, за ними наблюдая, увидел, как их лодки отплывают. «Ага, так, значит, он со мной в эту игру сыграет».

Понесся демон между островов, понесся он к Кедокхали, сзывая своих слуг со всех краев. И закружили пчелы медоносные вокруг, их сотни лакх[135], и дивен их полет. А демон им велел собрать и воск, и мед. Заполонило лес тех пчел жужжанье, где каждый рой трудился, ульи загружая со стараньем.

Вскоре Дхона, на своем корабле плывущий, узрел Кедокхали. Возликовало сердце его, глаза засверкали. Едва успели люди его к берегу пристать, как предложил он им ульев поискать. Вступили они в лес, сам Дхона впереди, а ульи — вот они, вокруг, в какую сторону ни погляди. Назад пошли они неторопливо, и радостью сиял вожак счастливый. Насытившись обильною едой, он отошел ко сну, но ночью глубокой вот что привиделось ему. Явился пред ним Доккин Рай, глаза его сверкали. «Пришла пора нам встретиться; ты имя не забудь мое произнести, как в лес войдешь. Заслышав звук лишь имени, все пчелы разлетаются, но ты не думай, что весь мед тебе достанется.

Еще одно скажу: за свитою следи — не смели чтоб коснуться ульев даже пальцем спутники твои. Пускай глазеют вдоволь, могут любоваться, а сотами мне преданные слуги будут заниматься. Они погрузят соты в лодки, и с лихвой, а вы уж повезете их домой. Но помни, о мальчишке был наш уговор, его на берегу оставишь, как взойдешь на борт. И берегись: коль попытаешься лукавить иль сбежать, мне оправданья не нужны — тогда тебе несдобровать».

Сказавши это, дэва во мраке растворился, а Дхона лишь с рассветом пробудился. А после первого намаза велел своим матросам в лес идти опять. «А Дуки здесь останется и будет ждать».

Узнав, что его бросят, мальчик восклицал: «О чача[136], я скажу начистоту все, что узнал». И, вытирая слезы дрожащими руками, сказал он: «Знаю, все идет, как ты задумал темными ночами. Ты думаешь, неведомо мне про твою сделку с дэва, злой ты человек? Ты собираешься уплыть домой, оставив тут меня навек».

«Да кто сказал тебе такую ерунду? — фальшиво Дхона рассмеялся. — Должно быть, выдумки болтавшего в бреду».

И вот, оставив Дуки готовить обед, Дхона повел своих людей в лес, там их встретило жужжащее чудо. Они перешептывались, изумлялись, но ни один не коснулся улья, пока не прозвучало имя дэва. При звуках имени все пчелы разлетелись вмиг стремглав, и войско демонов явилось, шторм подняв. Под имя повелителя они ворвались в лес, чтоб лодки Дхоны загрузить, чтоб тот скорей исчез.