Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 72

— Еще один. Вон там.

Следуя взглядом за пальцем Фокира, Канаи увидел еще один плавник, разрезающий поверхность реки. Следом тут же появились еще два дельфина — всех заметил Фокир.

Эта суматоха, кажется, создала брешь в барьере молчания Фокира, потому Канаи сделал еще одну попытку втянуть его в беседу.

— Скажи, Фокир, — начал он, бросив взгляд поверх навеса, — ты вообще не помнишь Саара?

Фокир коротко глянул в его сторону и отвел глаза.

— Нет, — ответил он. — Было время, когда он навещал нас, но я тогда был очень маленьким. После маминой смерти я его почти не видел. И почти не помню его.

— А мать? Ее ты помнишь?

— Как я могу ее забыть? Ее лицо повсюду.

Он сказал это так просто и буднично, что Канаи растерялся.

— Что ты имеешь в виду, Фокир? Где ты видишь ее лицо?

Фокир улыбнулся и начал указывать в разные стороны, во все концы света, на собственную голову, себе под ноги:

— Здесь, здесь, здесь, здесь. Везде.

Это было сказано просто, почти по-детски, и Канаи, наверное, понял наконец, почему Мойна так глубоко привязана к мужу, несмотря ни на что. Было в нем нечто чрезвычайно девственное, неоформленное, именно это качество так влекло к нему. Мойна жаждала его, как руки гончара жаждут сопротивления необработанной глины.

— А скажи, Фокир, тебе когда-нибудь хотелось увидеть город?

И, только задав вопрос, Канаи сообразил, что нечаянно обратился к Фокиру словом туи, как будто тот и впрямь был ребенком. Но Фокир, кажется, не заметил.

— Мне и тут хорошо, — сказал он. — Что мне делать в городе? — Он поднял весла, словно давая понять, что разговор окончен. — Пора возвращаться.

Фокир опустил весла в воду, и лодка тут же закачалась, так что Канаи поспешил ретироваться на свое место на носу. Усевшись, он обернулся и увидел, что Фокир переместился в середину лодки и сел так, чтобы видеть Канаи.

В палящую полуденную жару над рекой курилась дымка, порождая танцующие над водой миражи. Жара и дымка повергли Канаи в своего рода оцепенение, и ему привиделось, будто Фокир отправился в Сиэтл вместе с Пией. Он видел, как они вдвоем идут к самолету, она в джинсах, а он в лунги и поношенной футболке; видел, как Фокир ерзает в кресле, непохожем на все, что встречал прежде; воображал, как он глазеет по сторонам, приоткрыв от изумления рот. А потом представил его в замерзшем западном городе, бродящим по улицам в поисках работы, потерянным и неспособным спросить дорогу.

Канаи тряхнул головой, чтобы избавиться от смущающих образов.

Сейчас лодка шла гораздо ближе к Горджонтуле, чем утром. Но вода стояла так низко, что трудно определить, было это намеренным изменением курса или просто оптической иллюзией, вызванной обычным сокращением поверхности реки во время отлива. Когда они проходили мимо острова, Фокир приставил ладонь к глазам, вглядываясь в покатую песчаную отмель слева. Внезапно он весь подобрался, чуть приподнявшись на лавке. Правая рука, словно повинуясь инстинкту, ухватила край лунги и подоткнула, превращая длинную одежду в набедренную повязку. Положив руку на борт, он полуприсел, чуть качнув лодку, тело его наклонилось вперед в позе бегуна перед стартом. Он поднял руку:

— Посмотрите туда.

— В чем дело? — удивился Канаи. — Что ты видишь?

— Смотрите.

Прищурившись, Канаи посмотрел в указанную сторону. Не заметив ничего примечательного, переспросил:

— Что я должен увидеть?

— Знаки, следы — какие мы видели вчера. Целая цепочка, от деревьев к воде и обратно.

Канаи присмотрелся снова и обнаружил несколько вмятин на земле. Но в этом месте берег заполонили заросли горджон — подвида мангров, корни которых получали кислород через подобные копьям «воздуховоды», соединенные подземной корневой системой. Поверхность берега была испещрена таким множеством этих вертикально торчащих органов, что не отличить одну вмятину от другой. Углубления, которые привлекли внимание Фокира, совсем не похожи были на четкие следы, что им встретились накануне. Канаи они показались чересчур бесформенными, чтобы означать что-то особенное, они вполне могли быть и крабьими норами, и ручьями, образованными отступающей водой.

— Видите, как идут следы? — сказал Фокир. — Прямо к кромке воды. Это значит, что они появились после отлива — наверное, как раз когда мы сюда плыли. Зверь, должно быть, заметил нас и подошел рассмотреть поближе.

Сама идея, что тигр подошел к берегу, чтобы посмотреть, как они плывут через мохону, казалась настолько фантастической, что Канаи не сдержал улыбки.

— С чего бы ему захотелось посмотреть на нас? — хмыкнул он.

— Может, учуял ваш запах. Ему нравится следить за чужаками.

Что-то такое в лице Фокира убедило Канаи, что тот его разыгрывает, — возможно, неосознанно, и эта мысль его позабавила. Канаи прекрасно понимал, каким образом особенность их ситуации могла побудить Фокира преувеличивать угрозы со стороны окружающего мира. Он и сам частенько оказывался на месте Фокира, выступая для незадачливого путешественника в роли проводника в неведомый мир. Канаи помнил, как в подобных обстоятельствах тоже чувствовал искушение преувеличивать таинственность окружающего посредством уклончивых намеков. И дело вовсе не в злом умысле, это был лишь способ подчеркнуть собственную незаменимость. Каждая новая опасность была доказательством его важности, каждая новая угроза — свидетельством его ценности. Эти искушения прекрасно знакомы каждому гиду и переводчику, и не поддаться им означало сделать себя ненужным, уступить — разрушить ценность своего слова и, следовательно, своей работы.

Именно осознавая эту дилемму, Канаи понимал, что бывают моменты, когда необходимо разоблачить блеф переводчика. Потому он показал на берег и небрежно отмахнулся.

— Это просто норы, — усмехнулся он. — Я видел, как в них закапывались крабы. С чего ты взял, что это имеет отношение к большой кошке?

Фокир ослепительно улыбнулся в ответ:

— Хотите знать, откуда я знаю?

— Именно. Расскажи.

Потянувшись, Фокир взял руку Канаи и положил себе на шею. От неожиданной интимности прикосновения Канаи вздрогнул и отдернул руку, но перед тем успел ощутить мурашки гусиной кожи на влажной шее Фокира.

— Вот откуда я знаю, — вновь улыбнулся Фокир. — Страх мне подсказывает. — Чуть привстав, Фокир изучающе заглянул в глаза Канаи: — А вы? Вы чувствуете страх?

Эти слова вызвали у Канаи ответную реакцию столь же непроизвольную, как и мурашки на шее Фокира. Окружающий мир — мангровый лес, река, лодка — внезапно померк в сознании, он забыл, где находится. Как будто разум решил вернуться к функциям, для которых был подготовлен и обучен годами практики. В тот момент для него не существовало ничего, кроме языка, чистой структуры из звуков, из которых состоял вопрос Фокира. Этому вопросу Канаи уделил все внимание, на которое был способен, и почти сразу получил ответ — отрицательный. Правда состояла в том, что он не ощущал страха, поднявшего дыбом волоски на коже Фокира, и вовсе не потому, что был человеком невероятной храбрости, отнюдь. Но он также знал, что страх — вопреки расхожим утверждениям — не является инстинктом. Это нечто выученное, накопившееся в сознании в результате знания, опыта и воспитания. Нет ничего сложнее, чем разделить страх другого, и в этот момент Канаи определенно не разделял страх Фокира.

— Раз уж ты спросил, — ответил Канаи, — скажу тебе правду. Нет, я не боюсь. По крайней мере, не так, как ты.

Подобно волнам, разбегающимся от упавшего в воду камня, рябь пробуждающегося любопытства пронеслась по лицу Фокира.

— Тогда скажите, если вам не страшно, то ничто не мешает вам посмотреть поближе? Так?

Он смотрел в упор, не моргая, и Канаи не мог позволить себе отвести глаза. Фокир только что удвоил ставку, и теперь предстояло решить, отступит он или ответит на его блеф.

— Ладно, — не без колебания согласился Канаи. — Пошли.

Фокир кивнул и, орудуя одним веслом, развернул лодку. Когда нос указал на берег, он принялся грести. Канаи оглядел воду — река была гладкой, как полированный каменный пол, а линии течения, отпечатавшиеся на поверхности, казались почти неподвижными, как прожилки на мраморной плите.