Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 6

— Нет. Что в том конверте, я не ведаю, он запечатан. Я знаю, Нирмол хотел, чтобы ты первым это увидел. Он так и сказал, прямо перед самой кончиной.

— И тебе не было любопытно? — спросил Канаи.

Нилима помотала головой.

— Когда доживешь до моих лет, Канаи, — сказала она, — поймешь, что нелегко иметь дело с тем, что напоминает о дорогих людях, которые ушли и оставили тебя одного. Потому я и хотела, чтобы ты приехал.

Они вышли на пыльную улицу, где лотки с едой и па́аном[13] теснились среди крошечных лавчонок.

— Канаи, как я рада, что ты наконец здесь, — сказала Нилима. — Но одного я не могу понять.

— Чего?

— Почему ты настаивал, что поедешь через Каннинг? Было бы гораздо проще добираться через Басанти. Сейчас никто уже не ездит этим путем.

— Правда? А почему?

— Из-за реки. Она изменилась.

— Как это?

— Погоди. — Нилима подняла на него взгляд. — Скоро увидишь.

«На берегах каждой великой реки вы найдете памятник человеческой неумеренности».

Канаи вспомнил список примеров, которые отыскал Нирмол в подтверждение этого тезиса: здание оперы в Манаусе, храм в Карнаке, десять тысяч пагод Пагана. За прошедшие годы Канаи посетил многие из этих мест и рассмеялся при мысли, что дядя настаивал, будто Каннинг тоже следует внести в этот список: «Величественный памятник на реке Матла — порт Каннинг».

Базары в Каннинге остались такими же, как он помнил, — путаница из узких переулков, тесных лавок и почерневших от плесени построек. И множество лотков, где продавались патентованные лекарства от невралгии и диспепсии — концентрированная бурда с названиями вроде «Хаджмозин» и «Дардоцитин»[14]. Единственными примечательными зданиями были кинотеатры — неуклюжие и непомерно громадные, они высились над городом, как мешки с песком, словно предохраняя от опасности быть смытым водой.

Базары заканчивались дамбой, которая вела от города к реке Матла. Довольно длинная, дамба, однако, обрывалась, не доходя до реки, и, добравшись до конца ее, Канаи увидел, что имела в виду Нилима, когда сказала, что река изменилась. Он помнил Матлу как обширный водный путь, одну из самых грандиозных рек, что он видел. Но сейчас был отлив, и река превратилась в узкую канаву посередине русла шириной в километр. Отложения ила блестели на солнце, будто дюны из растопленного шоколада. Время от времени из илистых недр поднимались пузыри воздуха и прорывались наружу, оставляя круги на глянцевой поверхности. Издаваемые при этом звуки казались почти членораздельными, словно то был голос самих земных глубин.

— Взгляни туда. — Нилима указала на лодку ниже по течению, которая ползла по остаткам реки.

Хотя длина судна не превышала девяти метров, оно перевозило около сотни пассажиров и было до того нагружено, что вода плескалась сантиметрах в пятнадцати от планшира. Лодка остановилась, и пара матросов, выдвинув длинные сходни, бросили их прямо в ил.

Канаи замер, не веря глазам. Что сейчас будет? Как пассажиры переберутся через огромное пространство бурлящей грязи?

А на лодке уже шла подготовка к переправе. Женщины подбирали сари, а мужчины закатывали лу́нги[15] и штаны. При сходе с трапа наступал долгий томительный момент, в течение которого человек медленно погружался в ил, как ложка, тонущая в миске с очень густым да́лом[16]; только когда ил доходил до бедер, погружение останавливалось и начиналось движение вперед. Ноги скрывались полностью, над илом торчал лишь извивающийся от усилий торс человека.

Нилима нахмурилась, глядя на мужчин и женщин, барахтавшихся в грязи.

— У меня от одного взгляда на это колени разболелись, — сказала она. — Раньше и я была на такое способна, но теперь уже нет, для моих ног это чересчур. В этом-то и проблема, видишь: в реке гораздо меньше воды, а во время отлива она становится совсем мелкой. Мы взяли катер фонда, чтобы доставил тебя в Лусибари, но пройдет не меньше двух часов, прежде чем он сможет добраться сюда и забрать нас. — Она бросила обвиняющий взгляд на Канаи: — Было бы гораздо проще, если бы ты приехал через Басанти.

— Я не знал, — уныло протянул Канаи. — Тебе следовало подсказать мне. Я поехал через Каннинг только по той причине, что именно этим путем вы привезли меня в Лусибари тогда, в семидесятом.

Оглядываясь по сторонам и любуясь видами, Канаи живо представил силуэт Нирмола на фоне неба. Нирмол напомнил ему тогда длинноногую водоплавающую птицу — может, цаплю или аиста. Впечатление усиливала его одежда и зонт: свободные белые складки развевались на ветру, как мантия из птичьих перьев, а форма ча́тта[17] напоминала длинный острый клюв.

— Я помню, как он стоял здесь, пока мы ждали лодку.

— Нирмол?

— Да. В своем обычном белом дхо́ти-пенджа́би[18], а в руках у него был зонтик.

Нилима сжала его локоть.

— Перестань, Канаи. Не говори об этом. Я не в силах вынести.

Канаи осекся.

— Для тебя это до сих пор болезненно? После стольких лет?

Нилима поежилась:

— Просто само это место — здесь его нашли, ты же знаешь. Прямо тут, на дамбе в Каннинге. После этого он прожил всего пару месяцев. Он, должно быть, попал под дождь, потому и подхватил пневмонию.

— Я не знал, — признался Канаи. — А что его понесло в Каннинг?

— Я до сих пор гадаю. Он стал совершенно непредсказуемым, как бывало с ним в состоянии стресса. Несколькими месяцами раньше он ушел с поста директора школы и очень изменился. Исчезал, не сказав ни слова. Это было примерно во время событий на Мо́риджа́пи, и я места себе не находила от беспокойства.

— А в чем там было дело? — спросил Канаи. — Я не слишком хорошо помню.

— Беженцы заняли один из островов в джунглях, — начала рассказывать Нилима. — Случился конфликт с властями, который привел к вспышке насилия. Правительство хотело заставить беженцев вернуться в специальные лагеря в Центральной Индии. Их затолкали в грузовики и автобусы и увезли. Меж тем весь департамент бурлил от слухов. Я страшно переживала, что может случиться с Нирмолом, если его найдут бродящим там в одиночку, его вполне могли силой усадить в автобус и увезти отсюда.

— Так и произошло?

— Это только мои подозрения, — сказала Нилима. — Но, наверное, кто-то его узнал и где-то выпустил. Он сумел вернуться в Каннинг — там его и нашли, прямо на дамбе.

— Ты не спросила его, где он был?

— Ну конечно, спросила, Канаи. Но к тому моменту он был не в состоянии отвечать разумно, от него невозможно было добиться никаких объяснений. Единственный миг просветления случился, когда он упомянул о конверте, оставленном для тебя. Я подумала, что он опять бредит, однако, как выяснилось, вовсе нет.

Канаи обнял тетю за плечи:

— Тебе, наверное, было очень тяжело.

Нилима смахнула слезы.

— Я до сих пор помню, как пришла сюда за ним. Он стоял и кричал: «Матла поднимется! Матла поднимется!» Вся одежда в грязи, и лицо измазано грязью. Не могу избавиться от этой картины.

В голове Канаи зашевелились давно забытые воспоминания.

— «Матла поднимется». Так ведь он говорил? Должно быть, думал о той истории, которую рассказывал раньше.

— Что за история? — настроженно спросила Нилима.

— Ты не помнишь? Про вице-короля, который построил этот порт, и про мистера Пиддингтона, человека, который изобрел слово «циклон», и как он предсказал, что Матла поднимется и затопит Каннинг.

— Прекрати! — Нилима закрыла уши ладонями. — Прошу, не говори об этом, Канаи. Я не могу об этом вспоминать. Потому и хотела, чтобы ты разобрался с этими его бумагами. У меня просто не хватит сил.