Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 50

— В каком смысле?

— А разве сегодня утром вы ей не сочувствовали? — спросил Канаи. — Только представьте, каково ей жить с таким человеком, как Фокир, и при этом содержать семью и обеспечивать крышу над головой. Учитывая ее обстоятельства — ее касту, воспитание, — невероятно, как ей достало прозорливости, чтобы разобраться, как выжить в сегодняшнем мире. И она хочет не просто выжить — она хочет преуспеть, хочет добиться многого в жизни.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Понимаю, — кивнула Пия.

Теперь она догадывалась, что для Канаи встреча с такой женщиной, как Мойна, в таком месте, как Лусибари, была своеобразным утешением, как будто само ее существование оправдывало его собственный жизненный выбор. Ему важно было верить, что его ценности, по сути, были общими для всех. Это позволяло ему думать: «Мои желания ничем не отличаются от желаний всех, неважно, богаты они или бедны. Каждый, кто целеустремлен и энергичен, хочет добиться успеха в жизни, и Мойна тому доказательство». Пия также понимала, что с такой точки зрения человек вроде Фокира может быть лишь размытым отражением в зеркале заднего вида, стремительно исчезающим настоящим, призраком из вечного прошлого, каковым являлся Лусибари. Но она догадывалась, что, несмотря на всю свою новизну и энергию, страна, населенная разнообразными «Канаи», была полна таких призраков, невидимых фантомов, чье бормотание никогда нельзя заглушить полностью, как бы громко ты ни говорил.

— Вам, похоже, очень нравится Мойна?

— Я восхищаюсь ею, — ответил Канаи. — Вот так я это сформулировал бы.

— Это я понимаю, — согласилась Пия. — Но вам не приходило в голову, что Фокир может смотреть на нее совсем иначе?

— Что вы имеете в виду?

— Просто спросите себя. Вам самому хотелось бы быть ее мужем?

Канаи расхохотался, а когда вновь заговорил, в голосе его звучала фривольная нагловатая нотка, от которой у Пии свело скулы.

— Я бы сказал, что Мойна — из женщин того типа, которые годятся для короткой, но увлекательной интрижки. Шуры-муры, как говорится. Но для чего-то более продолжительного — нет. На мой вкус, для этого гораздо больше подходите вы.

Пия поднесла руку к уху, тронула сережку, словно ища ободрения. Натянуто улыбнувшись, сказала:

— Вы что, флиртуете со мной, Канаи?

— А вы не догадываетесь? — усмехнулся он.

— У меня мало практики.

— Ну, это мы можем поправить, не так ли?

Крик снизу прервал его:

— Канаи-бабу!

Перегнувшись через парапет, они увидели внизу Фокира. Заметив Пию, он опустил голову и переступил с ноги на ногу. Затем, бросив несколько слов Канаи, резко развернулся и направился в сторону дамбы.

— Что он сказал? — заволновалась Пия.

— Он хотел, чтобы я передал вам, что Хорен Наскор завтра будет здесь с бхатботи, — сообщил Канаи. — Вы сможете осмотреть лодку, и если все нормально, то послезавтра можно отплывать.

— Отлично! — воскликнула Пия. — Тогда я пойду собираться.

Она отметила, что внезапное появление Фокира раздосадовало Канаи в той же степени, в какой обрадовало ее саму. Нахмурившись, он проговорил:

— А я, пожалуй, вернусь к тетрадям моего дяди.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

И если бы не Хорен, возможно, я счастливо прожил бы до конца своих дней в объятиях привычек, которые любили меня так сильно, что никогда не отпустили бы. Но однажды он разыскал меня и сказал:

— Саар, уже середина января, время пуджи Бон Биби. Кушум и Фокир хотят съездить на Горджонтулу, и я собираюсь отвезти их туда. Она спрашивала, не хотите ли вы поехать.

— Горджонтула? — переспросил я. — А где это?

— Это остров, — сказал он, — в глубине джунглей. Отец Кушум построил там святилище Бон Биби. Поэтому она хочет поехать.

Это рождало дилемму нового рода. В прошлом я всегда старательно держался подальше от вопросов религиозного благочестия. Дело было не только в том, что я считал эти убеждения ложными, но еще и потому, что я своими глазами увидел ужасы, которые обрушила на нас религия во времена раздела Индии. Будучи директором школы, я считал своим долгом не отождествляться ни с одним из религиозных направлений — индуизмом, исламом и любым иным. Вот почему, как ни странно, я никогда не видел пуджи Бон Биби и, разумеется, не проявлял интереса к этому божеству. Но я больше не был директором школы, и соображения, которые прежде сдерживали меня, больше не имели значения.

Но как быть с распоряжением Нилимы? Как же ее мольбы держаться подальше от Мориджапи? Я убедил себя, что эта поездка не считается поездкой на Мориджапи, поскольку мы направимся на другой остров.

— Ладно, Хорен, — решил я. — Но помни — ни слова Машиме.

— Нет, Саар, конечно, нет.

На следующее утро Хорен явился на рассвете, и мы отправились в путь.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как я в последний раз был на Мориджапи, и с первого взгляда было видно, что за это время многое изменилось: эйфория предыдущего периода сменилась страхом и мучительными сомнениями. Появилась, например, деревянная смотровая вышка, и группы поселенцев патрулировали берег. Едва лодка причалила, мужчины немедленно окружили нас.

— Вы кто такие? — спросили они. — Что вам здесь надо?

Добравшись до хижины Кушум, мы были немного на взводе. Кушум тоже была напряжена. Она рассказала, что в последние недели правительство усилило давление на поселенцев — приезжали полиция и чиновники, уговаривали уезжать, предлагали всякое. Когда это не подействовало, перешли к угрозам. Хотя поселенцы оставались непоколебимы в своей решимости, они все же занервничали: никто не знал, что произойдет дальше.

Утро уже было позднее, потому мы поспешили. Кушум с Фокиром сделали маленькие глиняные статуэтки Бон Биби и ее брата Шаха Джонголи. Мы погрузили их в лодку Хорена и отплыли.

Едва мы вышли на реку, прилив поднял всем настроение. На реке оказалось много других лодок, и все они плыли по тем же примерно делам. В некоторых было по двадцать-тридцать человек на борту. А помимо крупных расписанных изображений Бон Биби и Шаха Джонголи, они везли еще певцов и барабанщиков.

В нашей лодке нас было всего четверо: Хорен, Фокир, Кушум и я.

— Почему ты не взял с собой детей? — спросил я Хорена. — И где вся семья?

— Они поплыли с моим тестем и семьей жены, — смущенно ответил Хорен. — Их лодка больше.

Мы подошли к мохоне, и когда пересекали ее, я обратил внимание на жесты Хорена и Кушум, такие обычно приняты при виде божества или храма, — они подносили пальцы ко лбу, а затем касались груди. Фокир, внимательно наблюдавший за взрослыми, старался повторять за ними.

— Что происходит? — удивленно поинтересовался я. — Что вы увидели? Поблизости нет никаких храмов, только открытая вода.

Кушум рассмеялась и сначала не хотела объяснять мне. Потом, после долгих уговоров и увещеваний, раскрыла тайну — оказывается, в тот момент мы пересекли черту в самой середине мохоны, эту черту провела Бон Биби, разделяя страну отлива. Иными словами, мы пересекли границу, которая отделяет мир человеческих существ от владений Доккина Рай и его демонов. Я с ужасом осознал, что для нее и Хорена эта химерическая черта была столь же реальна, как для меня колючая проволока.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

И вот теперь действительно все начало выглядеть новым, неожиданным, полным сюрпризов. Я держал в руках книгу, чтобы за чтением скоротать время, и мне пришло в голову, что пейзаж тоже в некотором роде напоминает книгу — собрание страниц, которые накрывают одна другую, но все они различны. Люди открывают книгу в соответствии со своими вкусами и образованием, воспоминаниями и стремлениями, для геолога, например, она открывается на одной странице, для лодочника — на другой, для лоцмана, художника и так далее — для каждого на своей. Иногда эти страницы испещрены строками, невидимыми для одних людей, в то время как для других они столь же реальны, заряжены и полны энергии, как высоковольтные кабели.