Квартира номер семь (ЛП) - Гифьюн Грег - Страница 1

Квартира номер семь

Грег Ф. Гифьюн

© 2011

«Списал всё на Первородный грех. Сказал, что в нас живёт память о том, какими мы были до Грехопадения — добрыми, в добром мире. Потом что-то случилось, говорит он, — и всё изменилось. Попытки приспособиться к новым условиям — к злу, боли и болезням… вот что это делает — сводит нас всех с ума — одних больше, других меньше. Рыба, выброшенная на сушу, говорит он, — живая, но — что ж — вне себя от боли этого приспособления… Он говорил, что зло не рождается из безумия — что всё наоборот. »

— Уильям Питер Блэтти,

«Девятая конфигурация»

— 1 —

В сумерках я устал от тишины. Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в маленькой пластиковой пепельнице, и без того переполненной. Шаткая кровать, старый деревянный стул, побитый маленький стол и прикроватная тумбочка с барахолки — вот и всё моё жильё. Снятая комната была голой и обветшалой, именно так, как мне нравилось. Из таких мест можно было сорваться и уйти в любое время дня и ночи. Здание — дряхлый старый ночлежный дом — служило пристанищем для потерянных, забытых, брошенных и никому не нужных. Я никогда не думал, что окажусь в их числе. Но кто думает? Район был далеко не лучшим, однако в светлое время суток, если не считать обычного фонового гула, присущего любому городу, здесь было сравнительно тихо. Теперь, когда приближалась ночь, это должно было измениться. Я чувствовал и слышал, как всё здание вокруг меня оживает, и прямо за моим грязным окном город начинал смещаться. Скоро он превратится в то существо, которым становится после захода солнца. Почему бы и нет? В темноте ничто не остаётся прежним.

Я натянул чёрную вязаную шапку, накинул тяжёлое бушлатное пальто и вышел навстречу наступающей ночи. Прямо у крыльца здания я столкнулся с Мейбл — грузной бездомной женщиной, которая проводила дни у входа, а ночи — в соседнем переулке. С прошлой нашей встречи она раздобыла крепкое пластиковое ведро и использовала его как табурет. Одетая в домашнее платье, кеды и несколько слоёв свитеров, она возилась с нераспечатанной банкой фасоли, которую ей, по всей видимости, кто-то подарил. На её непропорционально большой голове красовалась охотничья шапка с ушами. Из-под неё торчали клочки седых волос — неухоженные, спутанные пряди. Когда её дикие глаза нашли мои, она поманила меня к себе. Мейбл редко разговаривала с кем бы то ни было, но по какой-то причине считала нужным общаться со мной при каждом удобном случае. Может, она что-то во мне видела.

— Мори, — произнесла она грубоватым голосом, — нам нужно найти безопасное место.

Хотя я неоднократно говорил ей, что меня зовут Чарли, она почему-то упорно звала меня «Мори».

— Здесь небезопасно. — Она подняла банку фасоли. — Нет консервного ножа?

— Извини.

— Кто даёт бездомной женщине банку без крышки с открывалкой? — Она засмеялась — закаркала, истерически хихикая, широко разинув беззубый рот. Её дыхание перебивало все остальные ужасающие запахи, исходившие от неё. — Чокнутые суки!

— Куда делось твоё пальто? — спросил я.

— Воры, — ответила она с заговорщицкой гримасой.

— Слишком холодно без пальто, Мейбл.

— Стащили прошлой ночью, пока я спала. Точь-в-точь как демоны вокруг — ничем не лучше. Они всё крадут, даже сны. Они используют тени. Вот как они шныряют вокруг. Они везде, со всех сторон.

— Тебе нужно пальто, сегодня ночью обещают мороз.

Хотя она была достаточно взрослой, чтобы быть мне матерью, она смотрела на меня с отстранённой невинностью ребёнка. Господи, что же случилось с этой бедной женщиной? Где её семья? Кто-нибудь её ищет, или давно сдался? Есть ли вообще кто-то? Она ведь тоже была когда-то ребёнком, человеком, для которого подобная жизнь казалась чем-то немыслимым. В конце концов, никто не рождается с клеймом «Бездомный» на пятке. И всё же — вот она, сломленная, едва держащаяся, живущая в переулке.

— Нужно открыть глаза и найти безопасное место, Мори. Здесь небезопасно.

— Возьми, — сказал я, доставая из кошелька две двадцатки.

Она выхватила деньги, запихала в кеду и быстро оглядела улицу — не видел ли кто этой сделки. — Не суй никому деньги вот так прямо на улице, что за дурь?

Я указал на магазин Армии спасения напротив. — Иди купи пальто, консервный нож и что ещё на это купишь, пока не закрылись. Слышишь меня?

— Слышу, — сказала она. — Я всё слышу, и ничего хорошего. В основном крики, Мори. Ты тоже их слышишь.

Мне хотелось кивнуть, но я не стал.

— Они наблюдают, знаешь, демоны. — Она запрокинула голову и закрыла налитые кровью глаза. — Ждут, что ты будешь делать. Видят, как ты добр ко мне. Это их бесит — даже когда это ничего не значит.

— Мне пора идти.

Пока Мейбл всё ещё кричала мне вслед про воров и демонов, рыщущих в тенях, я пошёл вниз по кварталу. Окружающий город был серым, мрачным и нависал надо мной, как обезумевшие судья и присяжные. До чего же уныло, думал я, до чего же переполнено бредущими, снующими душами стольких людей — и всё же так пусто. В летний зной, в его живости, я ощущал себя более живым, более связанным со всем вокруг, но зимой холодел не только воздух. Люди уходили в себя, забивались по домам и прятались от жестоких снежных бурь, льда и ветра. Мир становился более бесплодным местом, и когда город плотнее запахивал свой плащ и переступал с ноги на ногу, чтобы согреться, паразиты, питавшиеся им, дрожали на холоде и беспомощно уносились прочь — в обмороженный сон, из которого многие уже не пробудятся.

Будучи уверен, что есть способы провести холодную зимнюю ночь и похуже, чем сгорбившись над стойкой бара с водкой в захудалом заведении, где никому нет до тебя дела, я нашёл такое место — из тех, что могли бы подтвердить эту теорию, — устроился там и выпил несколько стаканов.

Я вспоминал лучшие времена, как это водится у людей в барах, но вскоре сосредоточился на одном особенно прекрасном летнем дне. На том дне, когда всё рухнуло, и когда я впервые понял, что в этом мире существуют две реальности. Тогда всё ещё было хорошо — или, может, просто так легче вспоминать. Я был счастлив, успешен и доволен. Я провёл послеполудень, отдыхая на патио, наслаждаясь солнцем и читая документальный рассказ о неудавшейся экспедиции по дайвингу в Индийском океане. Захватывающая борьба за выживание двух участвовавших в ней дайверов была завораживающей, и хотя сам я никогда не занимался дайвингом, эта идея всегда меня привлекала. Я нашёл эту книгу в твёрдой обложке в уценённом ящике местного книжного магазина — это была захватывающая история о двух мужчинах, их жизнях, мечтах и дружбе. Один из них, автор, пережил это испытание. Другой, его друг, — нет. Но в конечном счёте книга была настоящим гимном жизни, гимном тому, чтобы быть живым, — исследованием того, как даже перед лицом жестоких травм некоторые люди способны подняться, вознестись сквозь тёмные воды к обещанию света, маячащего за поверхностью. Когда-то я считал себя именно таким человеком. Если бы вы спросили меня, я заверил бы вас, что всегда нахожу выход из положения и умею находить хорошее в людях и в жизни. Я был крепким как гранит и имел тому послужной список. Ничто не могло сломить меня или мой дух.

Я ошибался.

Тот день оказался финальным актом пьесы, в которой я и не подозревал, что участвую. Насколько мне было известно, моя жизнь шла своим чередом. Мы с женой Дженной уютно обосновались в среднем возрасте. Мы были счастливы в браке (и так продолжалось двадцать лет), успешны профессионально, у нас был прекрасный таунхаус с садом и своим патио. Хотя мы не были богаты ни в каком смысле, мы жили в достатке и финансовой безопасности, и, приближаясь к пятидесяти, я чувствовал, что достиг такого положения в жизни, когда наконец могу откинуться на спинку кресла, расслабиться и, возможно, даже немного поплыть по течению. В прошлом у нас с Дженной были проблемы с вещами, которыми нам никогда не следовало баловаться, — с зависимостями, начавшимися ещё в колледже, и за несколько коротких лет они едва нас не погубили. Но мы давно справились с этими демонами и встали на путь исправления ещё до свадьбы. Хотя опасность сорваться всегда маячила для таких людей, как мы, мы справлялись на удивление хорошо, и те проблемы казались столь далёким прошлым, что я порой задавался вопросом: а было ли всё это вообще?