Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 6

Рюмка дважды в день перед едой? Угу. Григорий Иванович явно полагал, что слегка захмелевшая барышня — барышня покладистая. Может, он и прав. Только мне покладистость сейчас была ни к чему: мне нужна была голова.

Перед обедом Марфа поставила на табурет рядом с кроватью рюмку, наполненную доверху тёмной тягучей жидкостью. Пахло изюмом и чем-то смолистым. Вполне приятно, но… нет.

Едва Марфа вышла, чтобы распорядиться насчёт обеда, я медленно — уже наученная головокружительным опытом — поднялась и, придерживаясь за предметы мебели, добрела до окна, где на узком подоконнике сиротливо стоял горшок с геранью. Я постаралась вылить настойку в землю подальше от корней цветка.

Оставалось надеяться, что пару таких поливов цветок переживёт. Потом что-нибудь придумаю.

На место я вернулась вовремя. За дверью уже слышны были шаги.

После куриного бульона с грудкой я совсем приободрилась. Но Марфа Григорьевна проворковала:

— Теперь самое время отдохнуть, барышня.

Было бы от чего отдыхать. Но я послушно закрыла глаза. Однако, едва няня вышла, я поспешила сменить положение на сидячее. Так думалось лучше, а то после еды действительно захотелось спать.

Варвара Петровна велела думать о выгоде — вот я и думала. Только не о той, которую она имела в виду.

Первым делом нужны были сведения. Настоящие. Судя по тому, что многое совпадало с задумкой, отталкиваться стоило от первоначального замысла и аккуратно проверять: совпадёт или не совсем.

Фотоателье — это главное место действия и то самое дело, ради которого книга была задумана. Я наследница. Распоряжаться наследством смогу через год, не ранее. Главное — до этого момента не позволить продать это дело вместе со мной заинтересованному купцу. Кстати, раз купец заинтересован — значит, не такое уж никчёмное это ателье.

Насчёт родительского дома тоже есть вопросы. Не было у меня в задумке того факта, что отец Кати его заложил.

Так что первый пункт моего плана — добраться до отцовских бумаг. Если не смогу — до каких-нибудь здешних контор, которые подобные сделки регистрируют.

Я с тоской подумала о том, что не успела изучить матчасть по этому времени и локации. Всегда всё оставляла на последний критический момент.

Главное — ввязаться в бой, а там видно будет*. Тоже мне Наполеон доморощенный.

Как же мне сейчас не хватало элементарной информации о правах дворянки, оставшейся сиротой. Должны же быть какие-то опекунские организации.

А пока единственной альтернативой Гуглу была Марфа Григорьевна. Понятно, что она не могла знать всего, но ох, как ошибаются хозяева, считая слуг чем-то вроде говорящей мебели. Уж если кто и знает хозяйские секреты, то именно они.

В этом я убедилась уже вечером того же дня, когда Марфа Григорьевна застала меня на подоконнике. Мне нужен был свежий воздух.

Окно было одно — широкое, с двумя створками, законопаченными по всем правилам: пакля, замазка, сверху — полоска старой газеты. Ни единой щели. От сквозняков защитились основательно.

Форточка нашлась в верхней части рамы — маленькая, на петлях, с деревянной задвижкой. Я покрутила задвижку. Не поддалась: заклинило.

В этот момент и вернулась Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, да вы что же⁈ — охнула она. — Вам же вставать нельзя.

— А дышать тоже нельзя? — ворчливо отозвалась я. — Тут в комнате всё болезнью пропиталось.

— Как это «пропиталось»? — не поняла няня.

Про всяких там микробов и бактерий говорить не было смысла.

— Ну я, пока была без сознания, выдыхала из себя болезнетворный воздух. А теперь что, мне его обратно вдыхать?

— Что-то я о таком не слыхала. — Няня скептически посмотрела на меня.

— Так в журналах об этом пишут, — соврала я.

— Ох, и прав Григорий Иванович, что нахватались девицы вольнодумства из хранцузских журналов.

— Это не вольнодумство, нянюшка, это наука. Учёные так говорят.

— Учёные? — В глазах няни засветилось уважение.

— Они пишут, что для здоровья свежий воздух полезен. Можешь форточку открыть? Заклинило.

— Слезайте с окна, барышня, негоже вам в таком виде перед всей улицей являться. Открою я.

Марфа залезла на подоконник, умелым движением дёрнула задвижку.

В комнату вошёл морозный воздух. Я закрыла глаза и просто дышала секунд десять. После трёхдневной затхлости это было почти физическим удовольствием.

— А ещё учёные рекомендуют для выздоровления делать влажную уборку помещения.

— Мудрёно говорите, Катерина Павловна. Что за уборка такая?

М-да, это я зарапортовалась. Объясним проще.

— Болезнь — она ещё там, где пыль копится, — принялась сочинять я, вдохновлённая успехом и свежим воздухом. — А потом чихнёт человек, пыль поднимется, и снова болезнь в него вместе с воздухом попадёт.

— Страсти-то какие! — Няня перекрестилась.

— Влажная уборка — это надо пол мокрой тряпкой вымыть и со всех предметов пыль стереть. Ты видела, что у меня под кроватью творится?

— Так бы и сказали сразу. Я сейчас распоряжусь, только не продуло бы вас.

Марфа вытащила из комода роскошную тёплую шаль и помогла мне в неё замотаться.

Она вышла, а я облокотилась на подоконник да так и зависла.

Улица внизу жила своей жизнью. Она была широкая и вымощена булыжником. Только теперь булыжник прятался под накатанным снегом. По краям прилегали к домам деревянные тротуары.

По ним шли люди: женщина с корзиной, накрытой тканью, двое мужиков в тулупах, чиновник в шинели с какими-то знаками отличия, прижимающий к груди папку. Напротив — лавка с вывеской «Ткани и мануфактура».

И, странное дело, мне не нужно было объяснять, что это за тротуары и почему они деревянные. Я просто знала. Знала, что иначе здесь и не бывает, что весной их зальёт талой водой, что лавка напротив торгует тканями и мелкой галантереей, что хозяин там прижимистый, но честный. А сама улица называется Большая Торговая, и идёт она до самого центра. И там за один дом до центральной площади и находится фотоателье с вывеской «Свѣтопись Вересаевъ».

У меня защипало в глазах. Или не у меня?

Я отступила от окна и замерла.

Откуда я это знаю?

Катина память. Она возвращалась не картинками, как тот обрывок с доктором и скальпелем, а иначе. Тихо, как будто всегда была здесь. Просто затаилась на время, отступив при появлении самозванки.

А теперь вернулась. И для меня вид из окна мгновенно стал привычным, и люди, спешившие по своим делам, выглядели привычно.

Это было и хорошо, и странно. Я вернулась в постель и закуталась в одеяло, продолжая прислушиваться к себе. Не так много знала Катя, но вполне достаточно, чтобы часть этого мира стала мне знакомой.

И теперь я понимала, что не так-то просто дворянку насильно за купца выдать. Только надо было правильно выстроить последовательность действий и найти тех, кто мне поможет.

В этот момент я ещё не подозревала, что первую помощь мне окажет человек, которого я уже успела записать в противники.

— Вы что тут сквозняки развели? — с подозрением спросила Варвара Петровна, навестив меня после ужина.

Марфа Григорьевна как раз перед её приходом успела захлопнуть форточку, но невозможно было не заметить, как изменился воздух в комнате, тем более что влажную уборку тоже провели как раз перед этим.

— Я попросила проветрить, тётушка, — мягко сказала я. — Невозможно всё время миазмами дышать. Вы разве не слышали, что через дурной воздух хворь передаётся?

Сквозняки от проветривания Варвара Петровна отличать не умела, но слова «миазмы» и «хворь» знала.

— А коли опять простынешь? — уже менее уверенно предположила она.

— Мы недолго, и Марфа меня хорошо укутала. Вы же тоже этим воздухом дышите, когда меня навещаете.

— Ну, может, и лучше так, а то действительно дышать нечем было, — пробормотала тётка. — Главное — не разболейся. Нам нужно, чтобы до конца масленичной недели сладилось дело с Шубиным. Потом пост начнётся, там уже не до венчаний будет.