Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 4

К тому же у меня самой была догадка, зачем тётке Катин брак с купцом. Эта часть сюжета, хоть и штрихами, а была набросана.

А вот то, что родительский дом заложен отцом, оказалось сюрпризом. Стоит это проверить. Плохо, что в этом времени я абсолютно юридически безграмотна. Впрочем, в своём тоже.

Варвара Петровна поднялась с кровати, одёрнула платье.

— Григорий Иванович скоро будет.

Она встала и направилась к выходу. Дверь за собой тётка закрыла без хлопка, но твёрдо и решительно.

Я выдохнула с облегчением.

Ладно. Будем считать, первый раунд пережила. Пока без потерь.

Не прошло и минуты, как в дверь тихонько проскользнула Марфа Григорьевна. К моей радости, не с пустыми руками. В руках у неё была объёмная миска.

— Видано ли дело голодом морить, — проворчала она. — Когда больной на поправку идёт, еда — первое дело. Не гневайтесь, барышня, я тут подумала, что каша тяжела для вас будет. Ушицы принесла из судачка. Лёгкая, бульончик прозрачный.

Живот заурчал. Да, пожалуй, няня поумнее всех остальных оказалась.

После трёхдневной голодовки уха зашла на ура.

Прозрачный бульон, нежные кусочки рыбы, укроп. Я съела почти половину.

Марфа Григорьевна, чтобы не смущать меня, занялась подготовкой к мытью. Две молодые девушки внесли ширму, ещё в два захода принесли тазы с водой: горячей, над которой поднимался пар, и холодной.

Няня отправила помощниц за свежим бельём и остановилась рядом со мной в ожидании.

— Не могу больше, — пожаловалась я, с жадностью глядя на уху. — Очень вкусно, но не могу.

— А и не страшно. — Марфа забрала миску и переставила её на стол. — После мытья, может, ещё захочется.

Она оглядела меня с видимым удовольствием.

— Румянец появился. А то бледненькая совсем была. Радость какая.

Я смотрела на неё осоловевшими от еды глазами.

— Помыться надо поскорее, нянюшка, до прихода доктора.

Марфа Григорьевна помогла мне встать и дойти до ширмы. На этом мои силы почти закончились. На скамейку рядом с тазом я скорее упала, чем села.

— Я держу, голубушка, — ворковала няня, умудряясь стягивать с меня прилипшую к телу рубашку и одновременно не давая мне упасть.

Холодный воздух коснулся кожи. Я поёжилась.

Ничего, перетерплю. Главное — избавиться от трёхдневной вони.

Впрочем, терпеть не пришлось. Мыло приятно пахло травами. Марфа Григорьевна мылила меня при помощи мягкой губки, после обтирала мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде.

Сложнее оказалось вымыть голову, но зато и удовольствия больше. Сильные пальцы промассировали мне с травяным мылом кожу головы. Затем няня чистой водой буквально до скрипа промыла мои волосы.

За это время девушки успели перестелить постель.

К приходу доктора я сидела на чистой простыне в чистой рубашке с полотенцем, обёрнутым вокруг головы. Сил не осталось, но я понимала, что доктора лучше встретить так, чтобы ему и в голову больше не пришло, что я нуждаюсь в его лечении.

Я всё-таки задремала сидя. Измученный организм требовал отдыха.

Проснулась от звука открывающейся двери.

— Идут, барышня, — успела шепнуть няня.

— Проходите, Григорий Иванович, — раздался от порога подслащённый голос Варвары Петровны. — Уж мы заждались.

— Пришёл, как обещал, — ответил ей мужской бас — глубокий и внушающий доверие. — Очнулась, говорите? Посмотрим, посмотрим. Горячка — она болезнь коварная. Три дня без сознания — это не шутки. Бывает, что такое улучшение временное. А потом…

Доктор не договорил, и тётка делано ахнула.

«Не дождётесь», — подумала я чисто по привычке.

Уж сколько меня стращали врачи в детстве: и что с таким сердцем до тридцати не доживу, и что из-за поясничной грыжи меня парализует непременно, если прям сейчас операцию не сделаю. Тут либо сломаться, либо крепче стать. Дожила до тридцати девяти и чувствовала себя отлично. Правда, поясницу порой прихватывало, так я ж не одна такая. А всем угрозам врачей положила конец бетонная плита. Куда уж местному эскулапу меня пугать?

Новую опасность я встретила с открытым забралом, то есть, тьфу, с открытыми глазами. Рядом с тёткой стоял мужчина примерно её возраста. Тёмный сюртук, жилет с часовой цепочкой, бородка клинышком и добродушное румяное лицо — ни дать ни взять доктор Айболит из детской сказки.

Только у меня сразу внутри холодок появился. Я его узнала. Видение, в котором этот эскулап наклонялся к моей руке со скальпелем, было настоящим.

Ёшкин кот! Тут надо быть настороже.

Доктор прошёл в комнату. До меня донёсся запах табака и чего-то едкого, возможно лекарственного.

Я еле удержалась, чтобы не поморщиться.

Доктор Айболит окинул меня оценивающим взглядом.

— О! Так мы уже даже сидим?

Я изобразила улыбку.

— Спасибо, Григорий Иванович, ваше лечение помогло. Только слабость ещё осталась.

— Ну, это немудрено. Однако вставать вам рановато.

Я покладисто кивнула.

Доктор пристроил на край стола массивный кожаный саквояж.

— Ну-с, голубушка Екатерина Павловна, — пробасил он, подходя ближе. — Изволили напугать родных. Сейчас проверим, как у вас дела.

Холодная рука обхватила моё запястье. Я невольно содрогнулась. Подушечки пальцев профессионально легли на точки, где прощупывается пульс. Пока ничего страшного.

Айболит достал из жилетного кармана массивные золотые часы, щёлкнул крышкой и замер, глядя на циферблат.

Я смотрела на его сосредоточенное лицо и думала: «Интересно, какой у меня сейчас пульс? Учитывая, что я только что узнала про кровопускание, купца Шубина и тётку-манипуляторшу, он должен зашкаливать».

— Пульс ещё скорый, — констатировал Григорий Иванович, — но уже ровный. Это хорошо. — Он убрал часы обратно в карман. — Язык, душенька, извольте показать.

Я послушно высунула язык.

Эта диагностика нам и по XXI веку знакома.

Доктор удовлетворённо хмыкнул, полез в саквояж и извлёк оттуда деревянную трубку, похожую на удлинённую катушку от ниток. Как такая штуковина называется, я не помнила, но в исторических фильмах её видела.

— Сядьте прямо, Катерина Павловна.

Марфа Григорьевна поправила подушки. Я выпрямилась.

Доктор, соблюдая приличия, приставил трубку к груди прямо поверх рубашки.

Слушал долго, перемещая трубку. Я старалась дышать ровно.

— Глубже вдохните, — велел он.

Я вдохнула.

— Ещё раз. Хорошо, теперь разверните барышню спиной ко мне.

Марфа моментально подскочила, чтобы помочь мне развернуться.

«Так вы за меня и есть будете?*» — вспомнилась фраза из древнего мультика.

При таком обслуживании мне явно грозит ожирение.

Григорий Иванович прослушал мои лёгкие со спины, выпрямился, убрал инструмент в саквояж — кажется, стетоскоп, вспомнилось слово — и повернулся к Варваре Петровне.

— Хрипов нет, — вынес он вердикт. — Горячка отступила. Осталось лишь нервическое истощение.

Нервическое? Варвара Петровна, молчавшая до этого, сделала шаг вперёд. Сейчас она напоминала охотничьего пса, сделавшего стойку на дичь. Глаза заблестели.

— Григорий Иванович, голубчик, — вкрадчиво начала она, — а скажите, что делать, если Катенька вдруг снова начнёт заговариваться? Мы ведь, пока она бредила, такого наслушались. Она и слова странные выкрикивала, и всё порывалась куда-то бежать, и родных не узнавала.

Я замерла.

Это она мне сейчас дорожку в психушку стелет?

Доктор взглянул на меня с лёгким прищуром. И почудилось, что в добрых глазах Айболита появилась нехорошая подозрительность.

Он перевёл взгляд на тётку, и я осторожно выдохнула.

— Видите ли, Варвара Петровна, — медленно произнёс Айболит, — после тяжёлых лихорадок ум бывает затуманен. Намедни одна дама в горячке ланцет у меня из руки выдернула. Порезалась и даже не заметила. При буйстве так бывает. К тому же в последнее время у многих девиц после болезни наблюдаются… гм… странные взгляды. Наберутся идей из французских романов, а потом воображают бог весть что. Диагнозы сами себе ставят. Их лечишь, а они угрожают.