В плохих парней не влюбляются (СИ) - Коэн Даша - Страница 74

А что в ответ?

Ужасно! Но меня совершенно дезориентировали мои абсолютно иррациональные ощущения. Такие яркие. Такие жгучие. Такие непостижимые. Они за считаные мгновения пропитали меня насквозь и придушили, выдавливая из горла тихий, жалобный стон, полный позорной капитуляции.

И в черепной коробке все разворотило этой преступной близостью, вкусом и запахом моего злейшего врага. Его наглостью. Его настойчивостью. Его силой против моей слабости.

И накопленные за долгие годы килотонны концентрированной ненависти к этому парню сейчас стремительно смешивались с ядом его желания, порождая молниеносную химическую реакцию, которая грозилась стереть меня в порошок.

А как иначе можно было объяснить то, что сейчас происходило?

Тело загудело. Вспыхнуло. Внутри меня совершенно точно что-то оплавилось. Тот стальной стержень, который все это время держал меня на плаву. А теперь…

А теперь я почему-то не могла сопротивляться этому танку, что на полной скорости пер на меня. И раскатывал, заставляя лишь покорно принимать все то, что он мне давал. И каждый ритмичный, жадный и ненасытный толчок языка в мой рот, только повышали градус моего безумия.

Боже…

Я не хотела этого!

Правда ведь не хотела!

И я, пытаясь отыскать в себе остатки гордости и собственного достоинства, все же рванула прочь из его рук. Крутанула головой, разрывая то насилие над моими губами, что он над ними учинил. Но, кажется, Царенову на мои жалкие потуги было совершенно плевать.

Наоборот! Они его только еще сильнее раскаляли! Развязывали ему руки! Давали зеленый свет везде, где горел ярким заревом красный. И срывали стоп-краны.

Он с силой прихватил меня за волосы. Обездвижил, смеясь мне в губы, словно повернутый на всю голову маньяк. А затем толкнул спиной на диван и тут же навалился сверху.

Господи!

— Не надо…, — увернулась я от его губ, но он тут же накинулся на мою шею. Лизнул ее влажно. Прикусил тонкую кожу, а затем всосал ее в себя, одновременно с этим красноречиво толкаясь пахом мне между ног.

Наверное, это и привело меня в чувства. Отрезвило, окатывая ледяной водой с головы до ног. Потому что только одно это бессовестное и бесстыжее движение выбило из меня дух. И заставило тело выгнуться дугой, так сильно влупила в него молния, растекаясь по венам гудящим электричеством.

Таким запретным. Таким ненавистным. И таким знакомым мне.

И я прекрасно помнила, куда оно могло меня привести.

В ад!

Там, где балом правил лишь демон похоти по имени Каха Царенов.

И где-то тут я окончательно запаниковала. Подбородок мой задрожал. На глаза навернулись жгучие слезы совершенного непонимания. Почему именно он так на меня влиял? Почему именно с ним мое тело слетало с катушек? За что мне это все? Он ведь противен мне! Весь! До зубовного скрежета омерзителен!

Не должно быть так!

Это неправильно!

Противоестественно!

И я забилась под ним обезумевшей птицей. Попыталась оттолкнуть эту почти двухметровую тушу. Скинуть его с себя. Отлепить. Хоть как-то от него избавиться. Я рычала. Брыкалась. Пыталась его укусить. Но Царенову было плевать на то, что мне все происходящее категорическим образом не нравилось.

Он поставил себе за цель окончательно меня унизить.

И абсолютно в этом преуспел.

— Пусти меня! Пусти! — дрожащим, хриплым шепотом, умоляла я своего врага, но он был глух к моим просьбам.

— Нет.

Он безжалостно припечатал меня этим безапелляционным словом, одной рукой ловя мои руки и заводя их мне за голову, где и зафиксировал жестко, не давая мне возможности даже дернуться.

А второй уже многозначительно вел по моему телу. Сминал губы, смотря на них больным, совершенно перекрытым взглядом. Шипел будто бы в дурмане. Спускался ниже. С улыбкой натурального психопата растер то место на шее, где оставил мне засос. Выматерился крепко. А затем двинул дальше, пока не задрал на мне худи вместе с футболкой до самого горла, открывая для себя вид на мою грудь.

Зажмурился. Сглотнул громко. Облизнулся, шумно выдыхая воздух через рот.

А затем вновь пришпилил меня темными омутами своих глаз, не суливших мне ничего хорошего.

— Я не хочу тебя, — просипела я в отчаянии.

— Захочешь…

Будто бы в трансе пьяно зашевелил он губами. Завороженно вел кончиками пальцев по краю бюстгальтера. А затем поднял на меня глаза и улыбнулся, как самый настоящий монстр. Коим он, конечно же, и являлся. Но эта его реакция, такая спокойная и уверенная в себе, была для меня приговором. Выстрелом в упор прямо мне в лоб.

Или в сердце.

Бах! И все…

— Я ненавижу тебя, Каха, — выплюнула я ему в лицо, но желаемого эффекта не достигла. Царенов лишь оскалился упрямо и прорычал.

— Ненавидь сколько влезет, Мара. Главное, чтобы твое тело меня захотело. И оно это сделает. Сегодня. Сейчас.

— Нет!

— Да…

Сказал. И тут же снова набросился на меня, запечатывая мой рот своим языком.

И я не знаю, что это было! Не знаю, слышите!

Я пыталась не чувствовать. Умоляла себя оставаться безучастной. Аккумулировала все свои внутренние резервы для сопротивления. Облачалась в броню. Я перепробовала все на свете, но в конечном счете проиграла его натиску. И судорога, жаркая и ослепительная, острая, словно бритва, все же вспорола меня до основания, оседая внизу живота бурлящим свинцом.

Просто потому, что руки Царенова ко мне прикоснулись.

По-настоящему.

И пока он натурально насиловал мой рот, ритмично накачивая его своим вкусом и запахом, его ладонь уже хозяйничала везде, где только хотела. И как хотела. Она была, кажется, повсюду! На груди, все же задирая на мне лиф. А затем, наигравшись со мной там, спустилась ниже.

Трогала. Гладила. Сжимала.

А я, словно Алиса, падала в глубокую кроличью нору. Так быстро…

Так чертовски быстро!

Пока не рухнула в эйфорию и не захлебнулась в ней.

И все потому, что ладонь Царенова все-таки добралась до моей ширинки. И расстегнула ее. А затем нырнула туда. Под мои джинсы. И нижнее белье. Туда, где почему-то все было уже горячим, пульсирующим и влажным.

И он прикоснулся ко мне. Там! Одновременно отрываясь от моих губ и пристальным, темным взглядом врезаясь в мои глаза, будто бы хотел сожрать мою душу. Или упиться до невменоза этими мгновениями абсолютной надо мной власти.

А я всхлипнула. И затрясла головой:

— Не надо, Каха, не надо…

Но он не слышал меня. Он продолжал прикасаться ко мне там. Кружил. Растирал. И планомерно доводил до исступления, не отрывая от меня своих карих, наглых, совершенно невменяемых глаз. А я не могла больше ему сопротивляться. Потому что он знал, как именно меня сломать — напористо, пошло, неотвратимо. Пока я не стала для него совсем мокрой. Я чувствовала, как его пальцы тонут в моей горячей влаге. А ничего сделать не могла.

Только все шептала без остановки, как мантру:

— Нет, пожалуйста, Каха…Нет…

Пока не зависла в шаге от персонального чистилища, к которому он подвел меня за руку, а затем хладнокровно сбросил вниз, толкнув в спину.

И я упала.

И разбилась!

Разлетелась на миллионы визжащих от стыда и наслаждения осколков. Содрогнулась всем телом, выгнулась дугой, а затем забилась в немом крике, чувствуя, как меня расплющивает железобетонной плитой нежеланного и преступного кайфа. Такого сильного. И такого дикого.

Мир поставили на паузу.

Или он просто схлопнулся до одной лишь точки, где была я, все еще омываемая волнами навязанного мне через силу удовольствия, и мой палач — чьи пальцы все еще были у меня между бедер, бесконечно продлевая мою мучительно-прекрасную агонию.

Но будто бы ему мало было всего этого унижения. Мало было просто раздавить меня всем этим непотребством. Мало того что я опустилась до мольбы.

Мало! Черт возьми! Этому чудовищу было недостаточно просто показать свое превосходство надо мной.

О нет…

Он пошел дальше.

Теми пальцами, которыми он довел меня до ада, он провел по лицу и жадно вдохнул в себя мой запах. А затем облизал один, томно прикрывая веки и хрипло постанывая. А там уж окончательно меня растоптал: