Маньчжурский гамбит. Книга пятая - Барчук Павел - Страница 5

Я на мгновение завис, уставившись на пролетку. Затем повернулся к подворотне, в которой, по заверению Попандопулоса, стояла машина. По ухабам Нахаловки поездка в экипаже может обойтись слишком дорого для вахмистра. От тряски тесак разворотит ему все внутренности. «Додж» образца 1920 года тоже, конечно, не комфортабельный лимузин, но при умелом вождении будет всяко надежнее.

– Машину! – коротко бросил я греку после минутного анализа ситуации.

Попандопулос кивнул.

– Конечно, ваше сиятельство! Идемте!

Через пару секунд мы уже тащили казака к черному неприметному «Доджу», который и правда обнаружился за углом.

– На заднее! Аккуратно! – скомандовал я Гастону. – Поедешь с ним, будешь следить за тем, чтобы нож оставался на месте. Даже на миллиметр его нельзя сдвигать.

Француз устроился на сиденье, Тимоху уложили рядом.

Я запрыгнул за руль. Окинул взглядом приборную панель и педали. Благо, это не «Форд-Т» с его идиотской планетарной коробкой, где газ на руле. Здесь все было интуитивно понятно, почти как в нормальных машинах моего времени. Три педали: сцепление, тормоз, газ. Рычаг коробки передач торчал из пола. Стандартная Н-образная схема. Выжал жесткое сцепление, воткнул первую. Шестеренки лязгнули, но передача зашла.

– Ерема, гони за мной след в след! – крикнул я возничему.

Отпустил сцепление, придавил тугую педаль газа. Машина дернулась, задние колеса шлифанули мерзлый снег, вгрызаясь в наст, и автомобиль тяжело рванул вперед.

Глава 3

Машина вылетела из подворотни на улицу. Только спустя пару минут я понял, насколько непривычна для меня эта тачка. Тяжёлая, как неповоротливая телега. Руль идёт туже, чем привык, сцепление жёсткое – отпускаешь и молишься, чтобы мотор не заглох на первой передаче.

Выглянул из окна, посмотрел назад. Пролётка двигалась следом. Михаил сидел на облучке, вцепившись в плечо возницы. Еремей подгонял Марусю. Дураку понятно, они отстанут. Кобыла против движка не потянет, как ни старайся.

Снова уставился вперёд, выкручивая руль на очередном повороте. Нахаловка неслась мимо размытой полосой. Кривые домишки, чёрные подворотни, обледенелые лужи помоев – всё слилось в смазанное пятно. Каждая секунда промедления – шаг к смерти вахмистра.

– Гастон. Держишь? – голос звучал твёрдо, будто нет никакого волнения.

– Не волнуйся, князь. Держу твёрдо.

Француз ответил громко, но без надрыва. Абсолютное спокойствие человека, который видел в окопах вещи похуже. Я обернулся через плечо.

Танкист сидел, низко склонившись над Тимохой. Обеими руками удерживал вахмистра в самом удобном положении, при этом старался, чтобы не двигался чёртов тесак. Сам пластун выглядел очень хреново. Голова запрокинута, рот приоткрыт. Бледный. Слишком бледный.

– Дышит? – спросил я.

– Дышит. Pas bien, но дышит. Слабый, как дитё.

Pas bien… Значит, «не очень». Французский знаю на относительно неплохом уровне еще из прошлой жизни.

Машина влетела в выбоину – не успел разглядеть вовремя. «Додж» подбросило, передние рессоры жалобно крякнули, задницу повело вбок. Мои зубы клацнули так, что в глазах потемнело.

Тимоха сзади глухо застонал. Не очнулся – просто тело отозвалось на боль. И сразу – мокрый, булькающий звук. Кровь снова пошла. Потекла тёмной струйкой из уголка рта вахмистра, моментально впитываясь в бороду.

– Putain! – коротко выругался Гастон и сразу выдал по-русски: – Твою мать! Тише едь, князь!

Я раздражённо оглянулся на танкиста. Хотел сказать, что тише – значит дольше, дольше – значит мёртвый. Но промолчал. Француз и сам это понимает, просто позволил на долю секунды вырваться настоящим эмоциям. Нервничает ничуть не меньше моего. Даже при том, что знакомы мы с ним меньше часа.

– Говори с ним, – велел я Гастону.

– О чём? – искренне удивился он, а потом с сарказмом добавил: – Нас друг другу не представили. Нет приличных тем.

– Говори! Что угодно. Главное – не молчи.

Француз подумал секунду. Потом наклонился ниже, к самому уху Тимохи, и начал что-то бубнить. Тихо, на смеси двух языков. До меня долетали обрывки фраз. По-русски: «Держись, казак, держись. Тут недолго. Тут совсем недолго». По-французски: «Allez, mon vieux, tiens bon, tiens bon». Снова по-русски – про какого-то Жоржа, который продержался шесть часов с осколком в животе и выкарабкался. Про то, что русские мужчины живучие, он сам видел. В шестнадцатом, под Шампанью, когда рядом стояла особая пехотная бригада.

Мотор «Доджа» ревел на пределе, выплёвывая в морозный воздух сизые клубы выхлопа. Лысая резина скользила по укатанному снегу, руль так и норовил вырваться из задеревенелых пальцев. Впереди показался Сунгарский мост. Массивные стальные фермы темнели сквозь зимнюю дымку. И как назло, прямо на въезде маячил китайский патруль. Двое солдат в мышиных шинелях и один офицер в портупее. Сука, как не вовремя!

Завидев несущуюся машину, командир шагнул на середину проезда. Вскинул руку в кожаной перчатке, требуя остановиться. Солдаты сдёрнули винтовки с плеч. Ждут покорности. Уверены, водитель сейчас ударит по тормозам.

Вместо этого нога до упора вдавила педаль газа. Тяжёлый автомобиль рванул вперёд, прокручивая колёса по льду.

Расстояние сокращалось слишком быстро. Пятьдесят метров. Тридцать. Десять. Выражение высокомерной спеси на лице офицера сменилось животным ужасом. Китаец отчаянно метнулся в сторону. Резкий рывок руля вправо пустил тачку в управляемый занос. «Додж» вильнул тяжёлым задом, выбрасывая из-под крыльев фонтан ледяного крошева. Металл левого крыла едва не снёс китайского офицера – тот чудом успел отскочить в сугроб.

Машину жёстко тряхнуло на стыке моста. Нам вслед раздались истошные крики, а потом выстрелы. Первый, второй. Патрульные настолько растерялись от наглости неизвестного водителя, что палили не целясь. Пули со звоном срикошетили от металлического корпуса автомобиля.

– Mon Dieu… – выдохнул Гастон. Француз сцепил зубы так, что его скулы заострились, а подбородок выпятился вперёд. – Князь хочет, чтобы к нему в гости наведалась толпа военных?

– Машина не моя. На нас не выйдут, – бросил я в ответ, выравнивая машину и не отрывая взгляда от дороги.

Хотя выйдут, конечно. На грека. Другой вопрос, рискнёт ли Попандопулос признаться жандармерии, кому именно одолжил свою ласточку. Плевать! Разборки оставим на завтра. Сейчас главное – Тимоха.

Снова высунулся в окно и посмотрел назад. Пролётка Еремея отстала настолько, что её практически не было видно. Отлично. Патрульные заняты своим офицером, вытаскивают его из сугроба. Они точно не свяжут промчавшийся автомобиль со скромным конным экипажем, плетущимся далеко позади.

Потом вдруг понял, что мои губы шевелятся. Сами собой.

«Господи, не дай. Господи, помоги дотянуть».

Не сдержался и громко рассмеялся вслух. Француз что-то пробубнил за моей спиной. По-моему, обозвал ненормального русского князя психом. А мне реально было смешно. Серёга Инженер, тот самый, который последние тридцать лет в церковь ходил для очистки совести и красивых статеек в журналах, который в Бога верил примерно так же, как в честных депутатов и бесплатный сыр в мышеловке, сейчас искренне молился. Вот уж действительно, чудны дела твои, Господи.

Дорога стала более ровной и прямой, больше не нужно было вихлять из-за поворотов. Слева потянулась глухая кирпичная стена, справа – заброшенные пакгаузы. До лесопилки осталось около полутора вёрст.

– Около получаса, – крикнул сзади Гастон.

Я сначала не понял, о чём он вообще говорит. Раздражённо дёрнул плечом, мол – поясни.

– Около получаса, как ударили, – пояснил танкист. – Долго. Плохо это. Полчаса с лезвием в животе – c'est trop. Слишком долго. Печень может повредиться, селезёнка. Я видел такие раны. С ними, как правило, не выживали. Нормальный человек не справится.

Француз говорил немного странно. С одной стороны, его русский был достаточно неплох, но с другой – он как будто периодически глотал часть предложения, выдавая только саму суть.