Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология) - Хоффман Рита - Страница 21

И так у нее все хорошо выходило, так ладно! Только к крику первого петуха она очнулась от сладкого морока, бросила веретено и юркнула в свой уголок. Затаившись, Пылюха стала ждать хозяйку: что та скажет? оставит ли этой ночью молочка?

Первым проснулся ребенок — начал вопить. Мужик вышел в горницу, потянулся, открыл дверь и встал на пороге, что-то высматривая во дворе. Хозяюшка пришла следом за мужем, открыла ставни и полезла за хлебом. Пылюха подглядывала за ней из-за угла.

— Да что ж это такое… Иванко! Ты погляди, хлеб зацвел!

— Только вчера испекли же, — возмутился мужик, обернувшись.

— И зерно все рассыпано… Неужто залез кто-то ночью?! — Хозяюшка прижала руки к груди.

— Ага, залез и подбросил нам негодный хлеб.

— Смешно тебе?!

— Да как тут не смеяться? Поди, вчера не заметила и…

— Кудель! — вдруг закричала девица и бросилась к прялке. — Ты погляди! Погляди на это!..

Тут уже Иванко посерьезнел и подошел к жене. Пылюха таращилась на них из своего угла.

— Замусолено все!.. — Девица была готова разрыдаться. — Нить спутана, ты погляди, сколько узлов!..

— Что за чертовщина такая… — пробормотал Иванко, почесывая затылок. — Ты это… Не огорчайся уж, Марийка.

Он неуклюже приобнял жену, погладил по голове.

Пылюха покраснела от злости. Замусолено?! Узлы?! И чем это девке ее узлы не понравились?!

Иванко ушел в поле, Марийка взяла ребенка и тоже покинула избу, а Пылюха, разгневанная таким пренебрежением ее стараниями, выбралась через окно во двор и помелась в хлев, подпрыгивая от негодования.

Узлы! Замусоленная пряжа! Цвелый хлеб! А она же старалась, помочь хотела!

— Человек и человечица, — шипела Пылюха сквозь острые зубки, забираясь в хлев, — ничего не смыслят, только хаять и могут! И молочка не оставили!

Разгневанная, она принялась гонять кур, а самых нерасторопных ловила и выдергивала им перья, разбрасывала вокруг и приговаривала:

— Будут знать, как не ценить помощь… Будут знать, как не кормить…

Все молоко у коровы выпила, все яйца под курами передавила, коз из хлева выпустила и лишь после этого успокоилась, вернулась в дом, свернулась калачиком в уголке и уткнулась длинным носом в лысый хвост.

Ну и вой подняла Марийка!

Пылюха подхватилась, заметалась по горнице, перевернула лавку, опрокинула мешок с зерном, перебила горшки и, лишь забравшись на потолок, почувствовала себя в безопасности.

— …Да что ж это делается-то, а! Люди добрые, да что ж это такое?!

Марийка села на крылечко, прижала ребенка к груди, укачивала, а сама знай себе плачет, да такими крупными слезами!.. У двора стали собираться соседи, сердобольные старушки отобрали у молодой матери дитя, молодухи стали спрашивать, что стряслось, а Марийка ни слова сказать не могла, только икала да вытирала нос подолом.

— …Разбежались! А в избе вы посмотрите! — Она обессиленно махнула рукой.

— Хозяйничает кто-то, — прокряхтела одна из старух. — Домового-то не гневили?

— Не знаю, — призналась Марийка.

— И впрямь на домового похоже, — согласилась молодуха с толстой светлой косой, обернутой вокруг головы. — Охотникам бы грамоту послать.

— Дело говоришь. Тогда надо бы к старосте пойти, грамотных-то у нас в селе, кроме него, считай, никого.

Марийка ушла вместе с кумушками, а Пылюха висела на потолке и пыталась понять, о чем те толковали. Какие еще охотники? На кого охотиться? На домового? Так его тут отродясь не было!

Поразмыслив, она спрыгнула, смахнула хвостом со стола какую-то посудину и улеглась спать. На этот раз не в углу, а прямо на печи, в тепле.

Седмицу — а может, и того дольше — Пылюху никто не трогал. Она привыкла к избе, к орущему ребенку и к вони полыни привыкла тоже — кто-то из соседей посоветовал Марийке окуривать дом. Иванко старался держаться подальше от собственной семьи и избы, возвращался поздно, уходил с первыми петухами, все чаще бранился на жену, а та, обессилевшая, лишь понуро кивала.

В одну из ночей, пожалев Марийку, Пылюха решила подсобить ей. Взяла гребешок, прокралась к тюфяку, на котором спала хозяйка, и начала расчесывать ее густые волосы. И так понравилось ей это занятие! Волосы напоминали и кудель, и нити одновременно, когтистые пальчики знай себе бегали по ним, вскоре Пылюха позабыла и про время, и про гребень. Она едва не мурлыкала от удовольствия, стрекотала, напевала что-то под нос, но, когда Марийка резко проснулась и уставилась на нее, перепугалась, зашипела и юркнула прочь, царапая пол.

— Кикимора! — кричала Марийка, толкая мужа. — Клянусь, кикимора!..

Иванко проснулся, запалил свечу и сам завопил:

— Что за гнездо у тебя на голове?!

Люди орали. Пылюха выглядывала из-за печи и торопливо жевала украденный со стола лук.

Когда крики превратились в тихие рыдания Марийки, Иванко вышел в горницу и как мог твердо сказал:

— Не знаю, что за тварь ты такая, но тебе в моем доме не место! Убирайся, пока цела, не то я тебя полынью выкурю!

Пылюха доела лук, обтерла руки о тряпицу, которую напялила на себя, словно сарафан, и присела. Что ей до полыни? Только глаза режет. И что значит «не место в его доме»? А где ей место? Тут хорошо, и еда есть, и помощь хозяйке нужна. Да, разочек разозлилась и повыдергивала курам перья, и что с того? Вон, сам Иванко постоянно базлает, его же из избы не выселяют.

Рассудив так, Пылюха выскочила через окно и направилась к хлеву — очень уж молока хотелось. Корова ее уже не боялась, но все равно то и дело пыталась огреть то хвостом, то копытом. Предупреждающе шикнув на животное, Пылюха присосалась к вымени и затрещала от удовольствия, а наевшись, подметила, что корова исхудала — под плотной шкурой проступали ребра.

Пожав плечами, Пылюха полезла к курам, чтобы проверить яйца. Передавила половину, несколько выпила, подралась с петухом и только потом ушла из хлева, решив, что после еды можно и подремать. Но стоило ей приблизиться к избе, как она учуяла что-то… плохое. Скверное.

У крыльца стояли два молодца — совсем еще зеленые, зато при мечах и луках. Иванко говорил с ними, одной рукой прижимая к себе Марийку, — у той волосы все еще торчали неопрятным колтуном, напоминавшим гнездо.

«Моя работа», — не без удовольствия подумала Пылюха и навострила уши.

— …Чем хотите поклянусь, хоть матушкой покойной! — причитала Марийка. — Рожа маленькая, остренькая, нос как у крысы!

Молодцы переглянулись, один толкнул другого локтем и пробурчал:

— Похоже на кикимору, баба верно говорит.

— Похоже, но откуда ей тут взяться? Они ж все больше на болотах, — лениво откликнулся второй. — Ладно, полынью окурим…

— Окуривали, — прервал молодца Иванко. — Всю седмицу этим занимались, вот только толку никакого.

— М-м-м…

— Может, вы кому-то насолили? Соседи у вас добрые?

— Да что ты спрашиваешь, Рад, всегда одна и та же история, — фыркнул темноволосый охотник и лениво потянулся. — Сейчас скажут, что все у них хорошо, что они никогда даже мух не обижали.

— У Яромира язык острый, вы уж простите. — Рад пихнул друга локтем. — Мы осмотримся? В хлев бы наведаться.

— Пойдем, покажу все. — Иванко отпустил жену и поманил охотников за собой.

Марийка села на крыльцо, подперла подбородок рукой. Пылюха подкралась к ней, села рядышком, тоже пригорюнилась. И зачем было этих двоих звать? Все ведь так хорошо было…

Почему люди порой не видели ее, Пылюха не знала, но твердо решила использовать это, чтобы избавиться от охотников. Подобрав подол тряпицы-сарафана, она помелась к оставленным неподалеку лошадям. Там подгрызла, тут поцарапала, в седельных сумках все облизала, успокоилась, только разглядев на уже очерствевшем хлебе прорастающие бледные грибы. Вот так, поделом им!

К тому моменту, когда Пылюха вернулась в избу, охотники уже окурили горницу полынью и уселись за стол. Иванко накладывал кашу, а Марийка ворковала над ребенком — ее голос доносился из-за стены.