Путь к бессмертию. Дилогия (СИ) - "Shin_Stark" - Страница 4

Без великих знаков в небе. Без мудрого голоса в пустоте. Без объяснений, которые, как показывает практика, жизнь вообще не любит давать.

Я просто очнулся.

Маленький, слабый, в чужом теле, с памятью взрослого человека и с очень неприятным пониманием, что это не сон.

Родителей у меня не было. По крайней мере, я их не знал. До сих пор не уверен, были ли они рядом в первые дни моей новой жизни или меня просто подбросили, как лишний рот, который жалко убить сразу, но кормить тоже никто не хочет. В этом мире такое случалось чаще, чем хотелось бы.

Обо мне заботился старик по имени Чжоу Дэ. Для всей деревни он был просто дед Чжоу.

Сутулый, сухой, с лицом, похожим на старую кору, и руками, в которых даже в дряхлости оставалась неприятная для ленивых людей цепкость. Он жил на отшибе, в перекошенной хижине под соломенной крышей, лечил простуду травами, ругался на погоду, людей и собственную поясницу одинаково зло и одинаково безрезультатно.

Больше никого у меня не было.

Да и у него, если подумать, тоже.

Дед Чжоу не делал вид, будто подобрал меня из великого милосердия. Когда я немного подрос и научился нормально понимать местную речь, он усадил меня у очага, сунул в руки деревянную миску с жидкой кашей и сказал:

— Я не спрашиваю, откуда ты взялся. Ты не спрашивай, почему я тебя оставил. Пока ты мелкий, я кормлю тебя и учу письму. Когда состарюсь, ты будешь кормить меня и заботиться обо мне. Может, я сдохну быстро, и ты скоро освободишься. А может, провозишься со мной долгие годы. Тут уж как повезёт.

Он посмотрел на меня тяжело, без улыбки.

— Согласен?

Я долго молчал. Смотрел на кривую крышу, треснувшую стену, дым, который всё время лез в глаза, и миску в своих руках. В моём положении торговаться было смешно. Выбора у меня не имелось.

Но даже если бы он был, я всё равно согласился бы.

Так было честнее. Я больше не верил в человеческую доброту. Когда тебе предлагают помощь и уверяют, что платить за неё не придётся, это обычно значит только одно: цену назовут позже, и она тебе сильно не понравится.

Я уже усвоил этот урок.

А здесь всё с самого начала было понятно. Это была сделка. Я не хотел умереть сразу после перерождения. Старик не хотел сдохнуть от жажды и голода, когда больше не сможет заботиться о себе.

Так что я кивнул.

— Согласен.

С тех пор мы жили вместе.

Сначала он тянул меня. Не знаю, откуда дед Чжоу знал грамоту и счёт — для простого жителя забытой деревни это было необычно. Но, как обещал, он учил меня. С математикой проблем не было: её я помнил из прошлой жизни. Пришлось лишь привыкнуть к местным числам, письму и тому, что одну простую мысль здесь иногда можно было записать таким количеством знаков, будто писецу платили за страдания.

То, что я мог годами бегать по Цилиньшань, тоже было заслугой старика. Он выполнил свою часть уговора.

Потом я начал тянуть нас обоих. Зарабатывал на еду и лекарства, стирал его одежду, собирал хворост, ходил за водой, латал крышу, чинил стены, которые ветер упорно пытался разобрать быстрее, чем я успевал их укреплять.

Жизнь ребёнка без родителей в мире, где даже взрослому легко умереть без лишнего шума, — не та история, которую стоит приукрашивать. Здесь не было добрых соседей, по очереди приносящих рис. Не было сердобольных тётушек, тайком подсовывающих лепёшки. Если кто-то и жалел сироту, то обычно ровно до тех пор, пока сирота не просил поесть.

Поэтому я рано понял две вещи. Жалость не делает тебя сытым. Полезный человек голодает реже бесполезного.

Я таскал воду из ручья. Рубил хворост. Собирал травы на нижних склонах Цилиньшань. Полол крохотный огород за хижиной. Чистил очаг. Когда стал постарше, менял сушёные коренья и лечебные отвары на крупу, соль и дешёвое масло. Иногда помогал крестьянам за миску еды. Иногда сопровождал охотников до подножия горы — не потому, что был особенно нужен, а потому что у меня были молодые ноги и привычка не ныть.

Хуже всего были зимы.

Дров вечно не хватало. Еда заканчивалась быстрее, чем должна была. Дед Чжоу кашлял так, будто его изнутри медленно рвали когтями. Я спал чутко и часто просыпался от мысли, что утром он уже не будет дышать. Потом всё равно вставал, разводил огонь и делал вид, что ничего не боюсь.

Наверное, именно тогда я начал по-настоящему привыкать к этому миру. Не к его красоте — красоту здесь ещё нужно было суметь разглядеть. Я привыкал к его честности.

Этот мир не обещал справедливости. Не притворялся добрым. Он сразу говорил: хочешь жить — плати. Силой, кровью, терпением, временем — чем угодно, лишь бы у тебя это было.

И, странное дело, такая прямота мне нравилась куда больше прежней лжи.

С годами дед Чжоу слабел. Сначала у него начали дрожать пальцы. Потом стали подводить ноги. Потом он всё чаще сидел у двери и смотрел в сторону горы так, будто ждал, что она наконец объяснит ему что-то, чего он не понял за всю жизнь.

Последние несколько лет я уже не просто помогал ему. Я действительно о нём заботился. Поднимал, когда он не мог встать сам. Растирал ему спину. Варил горькие отвары, которые он ругал, но пил. Заставлял есть, когда у него пропадал аппетит. Ночами проверял, не поднялся ли жар. Делал всё, чтобы выполнить свою часть уговора.

Месяц назад дед Чжоу всё равно умер.

Наш последний разговор я запомнил хорошо.

Он долго смотрел на меня, будто решал, стоит ли говорить то, что вертелось у него на языке. Для старика это было странно. Обычно дед Чжоу говорил всё, что приходило в голову, и не заботился о том, кто после этого захочет его придушить.

Я как раз чинил крышу после сильного дождя. Солома промокла, одна из старых жердей треснула, и вода уже успела оставить на полу тёмное пятно.

— Чего такую грустную рожу сделал? — спросил я, заметив его взгляд. — Жена вспомнилась?

Дед Чжоу много лет уверял меня, что у него есть жена. Не была, а именно есть. Правда, за всё время нашей жизни вместе я ни разу её не видел, поэтому считал наиболее вероятными два варианта: либо старик врал, либо придумал её в своей голове и сам поверил.

Поддевать его этим было моей маленькой радостью.

— Вот же гадёныш, — цокнул он языком.

— От тебя учусь, старик.

Обычно после такого он огрызался, и мы начинали ругаться в привычной манере. Но в этот раз дед Чжоу только посмотрел на меня с усталой досадой и отвернулся.

Я нахмурился.

— Ты что, обиделся?

Он не ответил.

Я спустился с крыши, вытер ладони о штаны и неловко добавил:

— Ладно. Прости. Может, у тебя и правда есть жена.

Это казалось маловероятным, но мир уже один раз засунул меня в тело трёхлетнего мальчика, так что я старался не считать невозможным совсем уж многое.

Дед Чжоу помолчал ещё немного. Иногда с ним такое случалось, и в такие моменты его лучше было не трогать. Я снова занялся крышей, но ощущал его взгляд на спине, пока наконец не выдержал.

— Да чего тебе?

Вместо ответа старик снял с шеи небольшую жемчужину.

Сколько себя помню, он всегда носил её при себе. Небольшая, гладкая, с мягким внутренним блеском, она висела на простой потёртой нити и выглядела слишком дорогой для человека, у которого иногда не было денег даже на нормальную соль. Я не раз спрашивал, откуда она у него, но дед Чжоу каждый раз отмахивался или начинал ворчать так долго, что проще было забыть вопрос.

Теперь он протянул жемчужину мне.

— Хочу, чтобы она осталась у тебя.

Я удивлённо моргнул, потом быстро взял её и покрутил между пальцами.

— Неплохо. Торговец за такую штуку должен отсыпать круглую сумму.

— Я тебя сейчас стукну, — рявкнул старик.

Я рассмеялся.

— А что? Жемчужина дорогая. Ты сам говорил, что в доме должны быть полезные вещи.

— Слушай сюда, малявка. Это не украшение. Эта жемчужина — редкое сокровище. Её нельзя продавать и нельзя показывать кому попало. Носи при себе и береги.

Он говорил так серьёзно, что я снова посмотрел на жемчужину. Но, сколько ни всматривался, ничего особенного не увидел. Гладкая поверхность. Слабый блеск. Хорошая вещь, возможно дорогая, но не более того.