Путь к бессмертию. Дилогия (СИ) - "Shin_Stark" - Страница 2

Я хотел увидеть, как она снова плачет от счастья. Хотел, чтобы все эти годы работы, усталости и постоянного отсутствия дома вдруг обрели смысл.

В тот день я ехал домой раньше обычного. Улыбался, как идиот. На пассажирском сиденье лежала папка с документами, в кармане — билеты, в голове — слова, которые я собирался сказать.

Я не успел.

Мне позвонили с незнакомого номера. Женский голос, сорванный криком, назвал имя моей дочери и начал сбивчиво говорить про аварию. Я плохо помню дорогу до места. Помню только ощущение, что светофоры, машины и люди внезапно стали препятствиями в каком-то чужом, безумном мире, где каждая секунда могла стоить Мии жизни.

Когда я приехал, асфальт уже был залит мигающим светом. Сирены, крики, чьи-то команды, запах бензина и крови. Мию сбила машина. Она была жива, но выглядела такой маленькой и бледной, что у меня внутри всё застыло. Её лицо было в ссадинах, губы дрожали, глаза метались от страха.

Я шёл рядом с носилками и повторял одно и то же:

— Всё хорошо, Мия. Я здесь. Я рядом.

В больнице сказали, что ей срочно нужно переливание.

— Возьмите мою кровь, — сказал я сразу.

Медсестра спросила группу крови. Я ответил. Потом она переспросила, сверила что-то в документах и позвала врача. Они переглянулись так, что холод прошёл у меня по спине ещё до того, как мне что-то объяснили.

— К сожалению, ваша кровь не подходит, — сказал врач.

— Что значит не подходит? Я её отец.

Он посмотрел на меня осторожно. Так смотрят на человека, которому сейчас лучше сесть, но сказать это вслух почему-то неловко.

— При ваших данных и данных матери такая группа крови у ребёнка… крайне маловероятна.

Я стоял в коридоре и не мог понять, что именно он мне говорит. Слова были простыми, но смысл отказывался складываться.

Потом в приёмное отделение вбежала Елена. Растрёпанная, бледная, заплаканная. Её сразу увели сдавать кровь, а я остался один под белой стеной, пахнущей хлором.

Я достал телефон.

Люди любят говорить, что в наше время любая правда находится за три минуты. Иногда это действительно так. Иногда трёх минут достаточно, чтобы разрушить девять лет жизни.

Я вводил запросы дрожащими пальцами. Группы крови. Наследование. Совместимость. Исключения. Таблицы. Форумы. Медицинские статьи. Снова и снова возвращался к одному и тому же выводу, пытаясь найти лазейку, ошибку, редкое исключение, хоть что-нибудь.

Аккумулятор сел, экран погас, а я всё ещё сидел с телефоном в руках.

У меня и Елены не могла родиться дочь с такой группой крови.

Не могла.

Я понимал это, видел, читал, но внутри всё равно поднимался один тупой, бессмысленный протест. Это ошибка. Перепутали анализы. Врач не так посмотрел. Я не так понял. Должно быть какое-то объяснение. Любое, кроме того, которое лежало передо мной очевиднее всех остальных.

В ту ночь я не поверил до конца. Наверное, только поэтому и не сломался сразу. Я спрятал это знание внутрь, как нож под рёбрами, и продолжил дышать.

Некоторое время я ничего не спрашивал у Елены. Не потому, что успокоился. Наоборот. Я перестал убеждать себя, что всё это паранойя. Проверял её телефон, когда она уходила в душ. Отменял встречи, чтобы проследить за ней. Ловил интонации, взгляды, привычки, которые раньше старательно не замечал.

Говорят, у измены нет лица. Это неправда. У неё всегда есть лицо.

У него оно тоже было.

Высокий ухоженный мужчина лет тридцати. Спокойный, уверенный и улыбчивый человек. В телефоне Елены он был записан как Мария.

Я видел, как она улыбается ему. Так не улыбаются случайным знакомым. Так не улыбаются человеку, с которым просто пересекаются по делам. Так улыбаются тому, кому уже давно открыли дверь — сначала в дом, потом в жизнь, потом туда, куда мужу входить уже поздно.

Я не устроил сцену на улице. У меня с детства была привычка не действовать на горячую голову: слишком часто после этого приходится разгребать последствия. Я вернулся домой и попытался дождаться вечера.

Не смог.

Когда Елена вошла в квартиру, я уже держал её телефон в руке. Она увидела экран и всё поняла раньше, чем я успел заговорить.

Я не помню, с чего начался крик. С её имени, с его имени или с вопроса, который на самом деле уже не требовал ответа. Помню только, что голос срывался, а она сначала пыталась врать, потом злиться, потом оправдываться. И в какой-то момент просто замолчала.

Тогда заплакала Мия.

Она стояла в дверях своей комнаты, растрёпанная, в пижаме, с мокрым от слёз лицом. Я до сих пор вижу этот момент слишком ясно.

— Не кричи! — закричала она мне. — Я не хочу этого папу! Пусть он уйдёт! Пусть придёт второй папа! Я не люблю первого! Я люблю второго!

Есть слова, после которых человек не падает, не кричит и не бросается что-то ломать. В нём просто гаснет часть жизни.

Я смотрел на Мию и не узнавал ни её, ни себя. Девочка, ради которой я годами выжигал себя до пустоты, чтобы она никогда ни в чём не нуждалась, смотрела на меня как на чужого. И самое страшное было в том, что, возможно, она была права.

Я не помню, как вышел из дома. Не помню дорогу до офиса. Помню кабинет, диван, холодный кофе в бумажных стаканчиках и несколько дней, в которых я существовал как тень. Спал по часу или два, игнорировал звонки, смотрел в одну точку и пытался привыкнуть к мысли, что вся моя прежняя жизнь была построена на лжи.

Потом пришло уведомление из суда.

Елена подала на развод.

Я перечитал письмо три раза, будто буквы могли измениться от моего взгляда. Через некоторое время всё-таки позвонил ей, но она не отвечала. Ни на звонки, ни на сообщения. Тогда я поехал домой.

Дверь открыл он.

Тот самый мужчина. Позже я узнал, что его зовут Макс.

Он стоял в моей квартире, в моей рубашке, так спокойно, будто имел на это право. Я ударил его раньше, чем успел подумать. Просто увидел — и ударил. Он отшатнулся, схватился за лицо, а из глубины квартиры выбежала Елена и закричала, что вызовет полицию.

— Раз ты так хотела развода, будет тебе развод, — сказал я.

Я ушёл сам. В тот момент мне казалось, что я готов отдать почти всё, лишь бы после этого вычеркнуть их из своей жизни.

Но в суде Елена сделала то, к чему, как оказалось, готовилась давно.

Она заявила, что я с самого начала знал: Мия не мой биологический ребёнок. Что я добровольно принял отцовство, много лет исполнял обязанности отца, а теперь просто пытаюсь уйти от ответственности.

Я поднялся и сказал, что это ложь.

Тогда её адвокат положил на стол документы.

Анализы на отцовство. Старые, датированные годом рождения Мии. Из них следовало, что я не являюсь её биологическим отцом.

Мол, мы вместе узнали об этом девять лет назад, и я принял Мию как свою дочь.

Я смотрел на эти бумаги и постепенно понимал, насколько всё было продумано. Елена знала с самого начала. Она знала, что Мия не моя дочь. Понимала, что правда однажды может всплыть. И заранее приготовила документ, который должен был защитить её, если я когда-нибудь осмелюсь уйти.

Я проиграл.

Половина имущества ушла в чужие руки. На меня повесили выплаты на ребёнка, который не был моим по крови, не считал меня отцом и уже давно называл папой другого мужчину.

А потом началось медленное добивание.

Полгода. Всего полгода понадобилось, чтобы превратить меня в обломок человека.

Из-за стресса я начал ошибаться. Сначала в мелочах, потом в серьёзных вещах, потом в том, за что раньше меня ценили. Меня вызвали на разговор, где долго говорили о сочувствии, сложных обстоятельствах и снижении эффективности. В конце, очень вежливо, меня уволили.

Ипотеку я больше не тянул. Дом за границей, который должен был стать началом новой жизни, превратился в дыру, куда ушли деньги, силы и последняя наивная надежда. Я переехал в тесную съёмную квартиру с тонкими стенами, чужим запахом в подъезде и батареями, которые грели лучше, чем люди.

Елена звонила несколько раз. Спокойно, почти деловито.