Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика - Страница 43

Статистика и собственный опыт заставили меня задуматься о том, как все это отражается в литературе для подростков, и я выяснила, что в книгах, что я читала, персонажи с белым цветом кожи ложатся на кушетку психоаналитика гораздо чаще. Большинство же латиноамериканцев борются с легкой или даже тяжелой депрессией без медицинской помощи или же оказываются в лечебных заведениях, где подвергаются терапии.

Эти истории рассказывают о том, что происходит в латиноамериканских сообществах, согласно исследованиям, но раз мы практически не встречаем латиноамериканских персонажей, которые были бы больны и получали нужное лечение, то, боюсь, тем самым даем понять, что всесторонняя терапия и в самом деле предназначена только для богатых белых людей. Хотя многие латиноамериканцы не жаждут лечиться, некоторые все-таки готовы на это, и мы должны выслушать их истории вдобавок к ознакомлению с общей статистикой заболевших депрессией.

Если мы переведем взгляд со статистики, касающейся целого сообщества, и будем рассматривать индивидуальные истории, то это тоже может помочь писателям избежать написания «единого рассказа». В своем докладе на конференции TED писательница Чимаманда Нгози Адичи выявляет «опасность единого рассказа», которая возникает, когда ведущие средства массовой информации и другие доминантные властные структуры изображают некое сообщество в рамках одного исчерпывающего рассказа, проиллюстрированного горсткой образов. Она делится своим опытом нигерийки, встречавшей людей, включая ее соседку по общежитию в колледже, у которых были косные представления о всех африканцах, основанные на ограниченном количестве историй о жизни на этом континенте. Она говорит, что если снова и снова показывать представителей какого-либо народа одинаково, то они такими и становятся. Один рассказ становится единственным.

Она даже признает, что сама попала под влияние единого рассказа, когда размышляла об эмиграции, обычно ассоциирующейся с мексиканцами. Во время своего визита в Гвадалахару она сказала, что ей стыдно осознавать, что она смотрела на мексиканцев сквозь линзу единой истории иммиграции, которая представлена в новостях. «Имеют значение рассказы. Имеют значение разнообразные рассказы», — говорит она. То, что она поначалу писала о белых персонажах, которые ели яблоки и говорили о погоде, вместо того чтобы создавать образы нигерийцев, это пример того «как восприимчивы и уязвимы мы перед лицом рассказа, особенно в детстве».

Я боюсь единого рассказа, когда дело доходит до создания образов латиноамериканцев с проблемами психики. Латиноамериканцы, страдающие депрессией, тревогой или другими психическими болезнями, часто изображаются крепкими и способными обходиться без медицинской помощи людьми. Мы непреднамеренно поддерживаем стигматизацию психических болезней, рисуя латиноамериканских персонажей, которые игнорируют свои болезни или сражаются с ними сами, не прибегая к помощи профессионалов. А если мы игнорируем латиноамериканцев, обращающихся за такой помощью, то тем самым создаем единый рассказ. Мы говорим: «Такова латиноамериканская действительность», — и даже не намекаем на другие возможные варианты.

Похоже, что главное послание в «зеркальных книгах» для молодых латиноамериканцев с психическими проблемами — «держитесь!» Персонажи, подобные им, не желают лечиться. Если мы хотим, чтобы латиноамериканские читатели принимали во внимание традиционное лечение психических болезней — если мы хотим избежать опасности единого рассказа — то должны чаще обращаться к этому в нашем творчестве.

В «Лишенных рассудка» одна из героинь идет к доктору и ей выписывают лекарства, но она не пьет их. Позже, однако, после попытки самоубийства, героиня принимает врачебную помощь. Она соглашается на традиционное лечение, включающее в себя лекарства, психотерапию и порядок действий по обеспечению ее безопасности. Эта история рассказывает о ее сопротивлении лечению, о котором говорят исследования, но это сопротивление не вызывает восхищения и не приводит ни к чему хорошему. Я не хотела создать образ девушки, которая может просто жить с депрессией или просто «преодолеть это» с помощью силы воли, позитивного мышления или романтических отношений. Мне было важно показать, что для нее наилучший выход из положения — это сочетание лекарств, терапии и желания лучше познать себя и болезнь.

Надеюсь, что по мере того, как латиноамериканское население продолжает расти, барьеры на этом пути будут сметены и все большее число людей начнут лечиться от психических болезней. Я также надеюсь, что больше детских авторов обратят внимание на все разнообразие психических болезней и покажут правдоподобных персонажей, которые в какой-то момент обращаются за помощью вместо того, чтобы преодолевать боль. Хороший тому пример — прекрасный роман «Память света» Франциско Сторка, поскольку в нем изображен излечившийся латиноамериканец. Возможно, большее число тинейджеров увидят себя в этих книгах и поймут то, что я так долго пыталась сформулировать: ваши проблемы достаточно важны. Вам не нужна «настоящая причина» для того, чтобы чувствовать себя так, как чувствуете вы. Депрессия сама по себе такая причина, и у вас будет больше шансов пережить ее и справиться с ней, если вам помогут в этом специалисты.

Кэндес Гангер

Тревога как сорняк

Это началось рано.

Прямо посреди классной комнаты, после того, как учительница первого класса не отпустила меня в туалет, я сильно описалась. Не смогла сдержаться, хотя и пыталась. И тут же пришла в такое смущение, что мир стал для меня черным. Мое тело, как питон, опоясал страх, на моих кистях и лодыжках словно появились цепи. Я задохнулась и вцепилась себе в горло в попытке глотнуть воздуха. Но чем больше я паниковала, тем хуже мне становилось. Я не могла убежать, не могла сдвинуться с места. А просто сидела, навечно став частью мокрого, выложенного плиткой пола, и взгляды всех были прикованы ко мне. Если я закрою глаза, то снова увижу очертания самой себя, помирающей внутри. Те же самые чувства беспокойства и страха до сих пор живы во мне и подобны чуме. Но причины этого теперь, конечно, иные. Ужасные воспоминания все время ждут подходящего момента, чтобы выплыть на поверхность. Я при этом могу находиться на вечеринке, окруженная друзьями, стоять в очереди за кофе или быть наедине с собой, не имея никакой причины для стресса.

Приступ тревоги для меня — это психическая тюрьма, удерживающая мои мысли и тело в плену. Когда со мной случается нечто подобное, от нее нет спасения, нет убежища, где можно спрятаться. Мое сердце работает как отбойный молоток, в легких нет воздуха, и я теряю контроль над своими органами, мыслями и, главное, перестаю адекватно воспринимать реальность. Я становлюсь злодейкой, сражающейся не с миром, но с собой, и единственная причина моей беспомощности — я сама. С первого взгляда я ничем не отличаюсь от остальных. Я мать, писательница, люблю бегать. Возможно, в данный момент я выполняю какой-то пункт из списка дел на день или покупаю ужин навынос вместе со своей семьей в ресторане. Возможно, вы видите меня, совершающей пробежку по кладбищу или получающей ежедневную дозу латте в кофейне, где работники знают, что я закажу, еще до того, как я войду в дверь. То есть с точки зрения окружающего мира у меня все «прекрасно». Я выгляжу «нормальной», что бы это ни значило. Но внутри я расколота на миллион маленьких кусочков.

Тревога начинается со смутного покалывающего ощущения, похожего на крепкие объятия, из которых я не выберусь, пока у меня не закружится голова. Ей все равно, где и с кем я сейчас нахожусь и насколько сильно сопротивляюсь. Маленькие покалывающие волны окатывают меня до тех пор, пока моя кровь не сгущается и не начинает носиться по кругу подобно коварному морскому течению. Мышцы от головы до пальцев ног напрягаются, и все, что я слышу, так это крик где-то внутри меня, стремящийся вырваться наружу. Подобные ощущения могут показаться медленным ручейком, но чаще они набрасываются на меня быстро, как вспышка. Для них может быть какая-либо причина или же все это случается на ровном месте. Тем, кто никогда не испытывал приступов тревоги, я кажусь странной, ведь мое поведение ни с того ни с сего резко меняется. Что со мной не так? Я борюсь с этим. Но тревога все-таки начинается. В иные дни поводом для нее может оказаться все что угодно.