Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов - Соколова Надежда - Страница 2

Угу, угу. Я верю, да. Вернее, поверила бы, если не жила при дворе уже несколько месяцев и самолично не спасала бедных-несчастных аристократов, которым не посчастливилось попасться на глаза милой найре Августе. Тридцать два года, не красавица (нос картошкой, с едва заметной горбинкой, которая досталась ей от деда-гнома, и подбородок волевой — на мужском-то лице сошло бы, а здесь смотрится тяжеловато, особенно когда она хмурится, и тогда кажется, что она собирается кого-то казнить), не умна, хоть и с приданым (сущий пустяк по меркам империи — три деревни, пять коров и фамильный серебряный сервиз с выщербленной крышкой, но папа-вампир за тридцать лет копил, не жалея себя, и даже продал свою коллекцию старинных кубков, чтобы наскрести на достойный выкуп). Я перевела взгляд на гобелен с василиском — хоть там была хоть какая-то логика, в отличие от этой женщины, которая верила каждому своему сну, будто предсказаниям гадалок.

Она достала до печенок всех придворных, всю столицу, да что там, всю империю Иртанар! Не было, наверное, в этой многомиллионной стране ни одного завалящего аристократа, на которого отчаявшаяся найра Августа не обратила бы своего внимания. За три последних года она умудрилась отправить любовные послания (с сушёными ромашками и обязательным постскриптумом «это судьба») двадцати трём графам, четырём герцогам, одному принцу крови и даже трём вдовам-баронессам — на всякий случай, если там есть братья или кузены. Даже старый герцог Грентар, которому, по слухам, перевалило за семьсот, и который уже забыл, как зовут его собственных внуков, получил от неё букет полевых цветов (слегка увядших, потому что она таскала их с собой три дня, выжидая удачный момент) и намёк на совместное будущее, оформленный в виде записки с завитушками и тремя восклицательными знаками. Очень уж не хотелось ей оставаться старой девой до конца своих дней — а судя по тому, как она истоптала полы в приёмной императорского секретаря, она готова была даже на брак с гоблином-отшельником, лишь бы не слышать больше шёпота за спиной и не видеть жалостливых взглядов своих тётушек, которые при каждой семейной трапезе многозначительно переглядывались через стол.

И вот если бы она, вместо поисков женихов, озаботилась попыткой понять, почему все так, из-за чего боги не дают ей и шанса выйти замуж — ну, например, заказала бы у придворного менталиста диагностику характера, который стоит всего три золотых и полчаса времени, — тогда, может, что-то и изменилось бы. Менталист, между прочим, уже дважды предлагал ей свои услуги со скидкой «для постоянных клиентов», но найра Августа каждый раз отмахивалась, заявляя, что «это всё происки злых духов» и что «её истинный жених просто задерживается в пути». Менталист скептически качал головой в ответ на эти слова, не доверяя им ни капли, и снова предлагал свою помощь. Но найра Августа с упертостью ронтанийского арнатала, огромного толстокожего животного, полуслепого и почти глухого, который, если решит пройти сквозь каменную стену, ни за что не свернёт, — эти твари, к слову, обитают в восточных степях и способны часами долбить макушкой скалу, не понимая, что можно обойти, — перла вперед, старательно подбирая себе то одного, то другого жениха. Она рассылала приглашения на чай с такой регулярностью, что главный повар императорского дворца уже вносил её имя в график поставок лимонного печенья отдельной строкой, а её личный секретарь, тощий юноша с вечным тиком под глазом, подал прошение о переводе в архивный отдел — лишь бы не видеть больше этих бесконечных списков кандидатов.

— Хорошо, — я подавила смешок, вспомнив кое-что из того, чему учила меня бабушка-ведьма, — старуха, которая могла одним взглядом остановить стадо быков и которая всегда носила с собой пузырёк с «экстренным договором» на любой случай, от покупки репы до раздела наследства. Та, между прочим, любила приговаривать: «Ведьма без договора — что мясо без соли». И была права, зараза, — потому что без чётко прописанных условий моя добрая слава давно бы превратилась в репутацию безотказной дуры, готовой колдовать за спасибо и слёзы. — Помогу. Но только после того, как вы подпишете документ, в котором указано, что это последняя моя помощь вам в этом вопросе. Самолично подпишете, найра Августа. Собственноручно, чётко, разборчиво, без этих ваших завитушек, которыми вы обычно украшаете подписи, делая их нечитаемыми для любого, кроме вас самой.

«Кровью желательно», — так и крутилось язвительное замечание у меня на языке. Я даже представила, как она окунает перо в собственную царапину на пальце — картина маслом, достойная кисти какого-нибудь безумного художника-сюрреалиста, с обязательным кровавым росчерком в виде сердечка и тремя восклицательными знаками для убедительности. Увы, нынешние мои клиенты сарказма не понимали. Или делали вид, что не понимают — что ещё обиднее, потому что тогда они просто меня игнорируют, а я, между прочим, красный диплом получила, тут не игнорировать надо, а уважать.

Августа посмотрела на меня с подозрением. Оно прямо-таки заструилось в воздухе между нами, густое, как кисель в придворной столовой, — этот кисель, к слову, готовили из кислых ягод и разбавляли водой в пропорции один к трём, отчего он имел консистенцию жидкого стекла и аромат прокисшего компота, но Августе, похоже, такой кисель нравился, как и любые другие сомнительные субстанции. Она прищурилась — её левый глаз дёрнулся, я заметила, мелкий тик от постоянного нервного напряжения, который особенно проявлялся, когда она пыталась просчитать, не обманывают ли её; при этом её ноздри раздувались, а губы сжимались в тонкую нитку, придавая лицу выражение обиженного хомяка, которому не дали семечку. Но всё же она кивнула. Как же, помощь придворной феи — это дорогого стоит. Мы, феи, даже полукровки, не так часто соглашаемся помогать простым смертным, особенно после того случая с бароном, который попросил «чуточку удачи в карты» и получил её в таком объёме, что выиграл всё состояние, а потом полгода не мог отмыться от проклятия неудачи, которое навесил на него проигравший оппонент. И уж точно не за спасибо. И не за «я во сне видела» — эти слова у меня уже нервный смех вызывают, потому что за мою практику я наслушалась снов про летающих коров, про танцующие вилки и про замужество с тенью, и только один раз сон оказался вещим, да и то уборщице приснилось, где она потеряла метлу.

Я щелкнула пальцами. Не эффектно — я умею и эффектнее, с искрами и звоном, которые испугали бы полдворца, — а буднично, как щёлкают выключателем уставшие от жизни электрики, живущие в нижних кварталах и обслуживающие магические светильники за жалкую плату. И мы с Августой в мгновение ока перенеслись в мой кабинет неподалеку от комнат, в которых я жила во дворце. Перемещение было резковатым — у Августы на секунду закружилась голова, и она машинально ухватилась за косяк, при этом её серьги снова жалобно звякнули, а бархатный подол заметно наехал на пыльный ковёр, который я уже две недели собиралась выбить, но всё руки не доходили. Я же даже не пошатнулась: своя территория, свои правила, и тут даже сквозняки подчиняются мне, а не наоборот, — в отличие от того проклятого дворцового коридора, где каждый порыв ветра норовит задуть свечу или поднять юбку какой-нибудь приличной даме. В моём кабинете пахло сушёными травами, старым пергаментом и ещё сладковатым ароматом бергамота, которым я пыталась заглушить стойкое амбре вчерашнего ритуала, — и этот запах, надо признать, действовал на посетителей успокаивающе, но с Августой, судя по её побелевшим костяшкам, он не справлялся даже наполовину.

Кабинет мой, надо сказать, производил впечатление. Оборудованный в стиле рабочих кабинетов земных гадалок — знаете, тех, что в подвалах с красными лампами и обязательным хрустальным шаром, причём шар этот чаще всего треснутый, потому что настоящий хрусталь дорог, а трещину можно выдать за «магический разлом времён», — он отпугивал всех зевак связками сушеных мышей, чучелами животных и птиц. Вот, например, на полке слева сидит чучело филина. Стеклянный глаз у него сколот — я всё руки не дойду подклеить, потому что клей вечно засыхает в тюбике, а новый покупать лень, — но в полумраке он смотрится зловеще, особенно когда из-под облупившегося крыла выглядывает пыльный ярлык «сделано в мастерской декоратора Третьего переулка». А справа висит связка каких-то корешков, которые на вид — пальцы скрюченные, хотя на самом деле это обычная сушёная морковка, щедро сдобренная лаком для блеска и подвешенная на бечёвке, которую я стянула с кухонного мешка с крупой.