Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 47

В дверь просунулся Ефимка.

— Ваше сиятельство, старый колоша вернулся.

— Передай, что приёмная откроется после завтрака.

Однако пришлось срочно приходить в себя и одеваться.

Старик ждал за частоколом под присмотром караула. Промокший, усталый, но держался так, будто это мы пришли просить у него аудиенции. Тыгак выслушал длинную речь и перевёл:

— Люди придут. После полдня. Много главный человек. Хотят женщина, дети, мужчины назад.

— А наших привезут?

Тыгак переспросил.

Старик ответил коротко.

— Нет. Ваши далеко. Другие люди.

— Прекрасно. Значит, требовать умеют, а платить — нет. Передай: пусть приезжают. Во время переговоров стрелять не будем.

Обещание вышло достаточно миролюбивым и ни к чему лишнему не обязывало.

У Баранова собрались Кусков, Мезенцев и Тыгак. Начальник выглядел лучше меня, что было несправедливо: пил он накануне не меньше.

— Раз хотят говорить, надо мир устраивать, — сказал Баранов. — Вернут наших, мы отдадим их людей.

— Они наших уже продали.

— Пусть ищут. Дадим срок.

— А пока заложники останутся у нас.

— Останутся.

С этого мы начали единодушно, но дальше пошли разногласия.

Я предложил объявить весь архипелаг русским владением, велеть вооружённым тлинкитам убраться на материк, ловушки взять себе и перестать бить калана на островах. Пленных же вернуть только после выдачи всех русских и алеутов. Если они их не найдут — увезём заложников за море.

Баранов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы мир хотите заключить или сразу следующую войну объявить?

— Хороший мир отличается от войны тем, что враг выполняет требования добровольно.

— Это покорение, а не мир.

— Название можно выбрать поприятнее.

Он покачал головой.

— Послы не властны над всеми кланами. Тем более над теми, кому ваших людей продали.

— Тогда пусть выкупают. Не наша забота, сколько рук прошёл краденый товар.

Спорили недолго. Сошлись на том, что заложников пока не отдаём, требуем вернуть всех пленников и сообщить, куда увели остальных. Вооружённые партии с Ситки должны уйти, ловушки на острове — наши.

— Условия объявлю я, — предупредил Баранов.

— Разумеется.

Он посмотрел подозрительно.

— И добавлять ничего не станете.

— Пока не понадобится.

На этом совет пришлось закончить.

По дороге к батарее вспомнил о ружьях. Архипыч с Ефимкой устроили мастерскую под навесом. На столе лежали три ствола с нашей волосяной нарезкой, длинная оправка, резцы и ветошь, чёрная от нагара.

— Ну?

Ефимка вздохнул.

— Стрелять лучше стали. Только после пяти выстрелов, сами понимаете, чистить надо. А глубже резать опасно.

Архипыч ткнул пальцем в тонкий ствол.

— Этот, ежели ещё железа снять, не врага убьёт, а стрелка.

Осмотр подтвердил худшие ожидания: один ствол годился, второй был изношен у казны, третьего истончился металл. Остальные компанейские ружья оказались ещё тоньше.

— Новые пока не режьте. Только толстые стволы. К каждому подобрать свою пулю и заряд. После четырёх выстрелов — чистка.

— А глубже как? — спросил Ефимка.

— Пока никак.

Лучшее ружьё отдал Мезенцеву, два других — надёжным стрелкам. Сам взял штуцер. Из всех наших технических достижений он по-прежнему оставался самым надежным.

К полудню расчёты стояли у пушек, промышленные вычистили оружие, пленных увели подальше от берега. Баранов вышел в парадном кафтане и парике, привязанном тесёмками. Парик напоминал дохлого кота, зато выглядел экзотично. Почти как мой цилиндр, и придавал происходящему официальный характер.

За мысом послышался протяжный многоголосый крик, тут же показались тлинкитские лодки. Вёсла входили в воду разом, на носах стояли вооружённые люди в перьях и медных украшениях. Они пришли диктовать свои условия — равно как и мы.

Интересно, чья возьмет. Сейчас за моей спиной стояла дюжина пушек, три недоделанных ружья и начальство с котом на голове. В целом, бывало и хуже. Посмотрим, какие карты у дикарей…

Наконец, из-за мыса вышли три большие баты. Шли они строем, весло к веслу. На носу каждой стояло по человеку, остальные отвечали ему хором. Крик катился над водой, ударялся о лес и возвращался эхом. Звучало грозно, хотя ни одного понятного слова я не разобрал.

— Военная песня? — спросил я.

Тыгак покачал головой.

— Говорят имена. Отцы. Деды. Кто кого убил.

В лодках сидело около двух десятков вооружённых мужчин. На головах белел орлиный пух, лица были размалёваны красным и чёрным. Несколько воинов носили на груди большие красноватые пластины — не монеты и не бронзовые бляхи, а целые листы меди, неровные, тяжёлые, подвешенные на ремнях.

Вчера я держал в руках монисто Анны Григорьевны, а сегодня медь уже сама плыла ко мне в руки.

Баты остановились у берега, и воины, попрыгав в воду, вытащили лодки на гальку. Первым на берег сошёл грузный мужчина лет пятидесяти. На нём было шерстяное одеяло с английской каймой, а на груди висела самая большая медная пластина. Волосы его были так густо посыпаны пухом, будто он заснул в курятнике.

— Каунхан, — тихо сказал Тыгак. — Главный стахинцев. Это клан такой у колошей.

Каунхан приблизился на двадцать шагов и остановился. За ним выстроились старейшины и молодые воины. Особенно старался один — высокий, сухой, в медном нагруднике. Он улыбался, разглядывая поселение, словно уже прикидывая, где лучше поджечь.

Навстречу вышел Баранов, и Каунхан начал речь.

Говорил долго. Иногда указывал на поселение, иногда — на море. Воины за его спиной одобрительно гудели.

Тыгак переводил отрывками, Мезенцев складывал их в связные фразы.

Русские, оказывается, напали на мирных людей. Убили мужчин, пришедших за рыбой, захватили женщин и детей, отняли весь улов и оружие. Каунхан доказывал, что так обращаются только с рабами и требовал немедленно вернуть всех пленных и имущество.

Про разрушенную крепость и наших пленников он как-то забыл.

Баранов выслушал до конца.

— Теперь передай ему моё слово, — сказал он Тыгаку.

Он напомнил о крепости, об убитых русских и алеутах, о женщинах и детях, уведённых после нападения. Напомнил, что люди Каунхана участвовали в бою и делили добычу. Потом указал на недостроенные дома.

— Они хотят своих людей. Мы хотим наших. Пусть вернут пленных, тогда станем говорить об освобождении их родичей.

Перевод занял втрое больше времени. Видимо, в тлинкитском языке для слова «вернуть» существовало множество оттенков, ни один из которых им не нравился.

Каунхан ответил коротко и зло.

— Говорит, у них нет русских, — перевёл Мезенцев. — Их отдали другим кланам. Некоторых продали далеко на материк. За чужих людей Каунхан отвечать не будет.

— Его клан участвовал в нападении? — спросил Баранов.

— Да.

— Добычу получил?

Тыгак задал вопрос. Каунхан нахмурился, но подтвердил.

— Тогда пусть найдёт, кому продал. Выкупит и привезёт. Мы подождём.

Баранов огласил условия спокойно, без угроз. Тлинкиты должны были разыскать русских и алеутских пленников, сообщить, куда увели остальных, не появляться с оружием на Ситке и оставить здешние ловушки русским. До возвращения наших людей заложники оставались в Ново-Архангельске.

Каунхан выслушал и расхохотался.

Его люди поддержали.

— Ситка принадлежала их отцам, — перевёл Мезенцев. — Их отцы ставили ловушки, когда русских здесь не было. У вас только этот берег, а дома и пушки не делают остров вашим.

Баранов начал отвечать, но высокий молодой воин перебил его. Он показал на пустую бухту, где ещё недавно стояла «Нева», потом развёл руки.

— Кораблей нет, — перевёл Тыгак. — Русские не могут владеть даже всей Ситкой. Как будут владеть другими островами?

Вот тут я вмешался.

— Передай, — сказал я Тыгаку, — что не только Ситка, но и все острова вокруг принадлежат русскому государю. Их воины должны уйти на материк. Ловушки останутся нам, а калана здесь бить больше не позволим. Пленных вернём, когда получим всех наших людей.