Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 10

Потом я достал кусок воска со смолистой примесью. Натёр место для ног. Показал: скользит — плохо, держится — хорошо.

Камеамеа провёл ладонью, поставил ногу, качнулся на сухом песке. Окружающие гавайцы удивленно цокали языками.

Вот тут из толпы вышел человек в европейской одежде, с рыжеватыми бакенбардами и усыпанной веснушками кожей. Это, как я понял, и был советник короля — Джон Янг. Видно, Его Величество тоже решил прихватить с собой переводчика.

Улыбался дружелюбно. Слишком дружелюбно. Одежда простая, чистая, без пышности. Человек при короле, которому не надо доказывать своё влияние.

— Здравствуйте, мистер Федор. Вы произвели на короля большое впечатление!

— Доброе утро, мистер Янг. Федор Толстой, граф. Служу просвещению всеми конечностями, не исключая и нижние.

Он улыбнулся одними губами.

— Если потребуется перевод, я буду рад помочь.

— Благодарю. Моана справляется.

Янг посмотрел на неё вежливо, почти ласково. Как взрослый смотрит на способного ребёнка. Моана это заметила.

Камеамеа что-то спросил. Супруга начала объяснять, кто я такой: показывала на меня, на корабль, на свои знаки, на мою тэту. Я разобрал отдельные слова: Федя, русский, высокий род, Моана, Катенуа, море.

Мистер Янг мягко вмешался, произнес несколько фраз на гавайском диалекте.

Я посмотрел на Моану. Она уже не улыбалась.

— Англичанин плохо говорит, — сказала она тихо. — Делает Федя маленький.

Вот так. Кабри — пьяный, лживый алкаш, укравший полбочки водки, сказал про англичан правду.

Я улыбнулся Янгу улыбкой белой акулы.

— Благодарю, мистер Янг. Но давайте точнее. Моана — дочь королевского дома Нуку-Хивы. Эти знаки, — я показал на татуировки, — не украшение. Это договор, выколотый на коже.

Моана быстро заговорила уже прямо к Камеамеа. Помогала жестами: отец, дом, король, знак, море, русские. Янг всё ещё улыбался, но тепла в улыбке стало меньше.

Камеамеа слушал обоих. Потом посмотрел на мои тату, и произнес несколько слов.

Янг с кислой миной перевёл:

— Его величество признает вас равным принцу и приглашает вас после утреннего плавания к себе.

Моана тут же добавила:

— В дом. Хорошо. Большой разговор.

Вот это уже дело! Приложив руку к груди, я поклонился.

— С удовольствием.

После утреннего плавания мы отправились в гости.

Дом Камеамеа не был дворцом в полном смысле этого слова. Просторный навес, циновки, жерди, оружие, украшенные вещи, придворные. Бросились в глаза покупные товары: ткань, железная утварь, ящики, пара мушкетов. Сразу заметно, здесь иностранные корабли появляются чаще, чем на Маркизских островах.

Нас усадили. Подали воду, плоды, местную еду. Я достал бутылки.

— Ром, — сказал я, показывая на бутылку. — Мало. Сильный друг. Много — плохой начальник.

Моана перевела, как смогла. Камеамеа расхохотался.

Откупорили бутылки, король попробовал ром, потом портвейн, который понравился ему больше. Потом Камеамеа начал расспрашивать: откуда мы, долго ли шли, велика ли Россия, что за город Петербург, бывают ли там такие волны, почему на мне островные татуировки, и тысячи других вопросов. Моана переводила ответы: снег — белая земля, лёд — твёрдая вода, Петербург — большой дом у холодного моря. Камеамеа слушал внимательно, Янг время от времени вмешивался:

— Его величество, вероятно, хочет уточнить, — говорил он мягко, — русские суда нуждаются в каких-то товарах?

— Я имею в виду, мистер Янг, что русские суда ни в чем не нуждаются, но ценят дружеское обащение.

Моана быстро передала это Камеамеа. Янг тут же переиначил:

— Русские надеются на добрую волю короля и нуждаются в припасах.

Моана склонилась ко мне:

— Опять делает Федя маленький.

— Вижу.

Я улыбнулся Янгу.

— Мы предлагаем то, что умеем, за то, что нужно нам. Но если обмена не будет — это не препятствует дружбе.

Моана перевела. Камеамеа кивнул. А я, уже не в первый раз, задумался о том, как сильно эти дикари отличаются от людей 21 века. У нас все пустяки, кроме денег. У них — наоборот. Король Гавайев уважает ловкость и силу, обожает воинскую доблесть и океан. Его занимали волны, плавание, борьба, бег, спуски по склонам. Стоило зайти речи о ловкости — люди вокруг оживлялись сильнее, чем про товары.

Тут уважали не вещь саму по себе, а человека, который рискует собой и значит что-то сам по себе, без своих денег и родословной. Как это здорово, как правильно… Мне нравится здесь.

Однако торговыми делами король тоже не брезговал. Я пояснил, что мы могли поставлять железо, ткань, ножи, иглы, прочий инструмент. Потом разговор ушёл к товарам острова: сандаловое дерево, сахарный тростник, таро, рыба, свиньи. Я слышал «сандал» — и мысленно увидел китайские деньги. Услышал «тростник» — увидел патоку, ром и сахар. Мир прост: один человек видит красивое растение, другой — налог.

Под конец я упомянул и про «священных коров». Начал издалека: путь долгий, команде нужны крепкие припасы, больным — мясо, а скот Камеамеа мы не тронули именно потому, что уважаем его запрет. Мы не просим права стрелять где попало. Но оценили бы, получив возможность добыть хотя бы пятнадцать голов.

Моана перевела. Янг сразу бросился возражать.

— Граф, это не случайный запрет! Король печется о благополучии подданных! Если разрешить вам, завтра все начнут нарушать табу!

— Поэтому мы и говорим про пятнадцать. Люди Камеамеа покажут, каких брать. Мы заплатим. Запрет останется запретом. Для прочих чужаков коровы как были королевскими, так и будут.

Моана говорила быстро, не давая Янгу выхолостить смысл. Англичанин попытался вставить ещё слово, но Камеамеа поднял руку, и сразу наступила тишина.

Подумав, Камеамеа произнёс несколько фраз. Моана вслушалась, и торжественным тоном произнесла:

— Шесть коров. Люди Камеамеа покажут. Русские сами не стрелять. Дать дары. Сделать доска. Не говорить всем: корова можно.

— Передай его величеству, что русские умеют ценить и помнить добро.

Моана перевела. Камеамеа кивнул.

После разговора нас проводили почти торжественно. Мне на шею надели цветочный венок. Моане — тоже, только красивее. Справедливо: без неё Янг давно сделал бы из меня мелкого русского просителя с забавной доской.

Камеамеа ещё раз показал на мою доску, потом на своих мастеров, на море и на себя.

Сделать такую же.

— Сделаем. Коровы за доску — почти честная торговля. Особенно если доска деревянная, а коровы настоящие.

Пока мы плыли до шлюпа, разговаривали с супругой о результатах визита.

— Камеамеа умный. Он любит сильный. Быстрый. Смелый.

— Вот именно, жена. Поэтому мне надо поддержать реноме. Сейчас буду вспоминать, что смелого, сильного, быстрого я могу ему предложить.

Она улыбнулась. Разумеется, ничего из моего сумбурного спича она не поняла, но слово «жена» уже знала. И, кажется, принимала как должное.

На борту Крузенштерн встретил нас с лицом человека, готового к новым неприятностям.

— Ну?

— Шесть коров, Иван Фёдорович.

Он даже не сразу ответил.

— Шесть?

— По слову Камеамеа. Люди короля покажут, каких брать. Запрет остаётся. Чужакам не болтать, что скот стал общим достоянием.

Капитан слегка улыбнулся. для Крузенштерна это было равноценно восторгу.

— Хорошо, граф.

— Ещё вода, свиньи, рыба, таро. И король хочет доску как у меня.

— Разумеется, — осторожно сказал Крузенштерн. — И что вы ему обещали?

— Пока доску.

— Пока?

— Местных по-настоящему цепляет то, что можно показать молодым воинам: скорость, риск, ловкость. Тут ценят вещи, от которых у людей загораются глаза и кровь бурлит в жилах!

— Граф, у меня плохое предчувствие.

— Да ладно, ей-богу. Когда я вас подводил?

При всей удачности моей миссии, был один минус: я здорово подгорел. Лицо пылало, плечи полыхали. Архипыч мазал меня жиром и причитал:

— Доигрались, батюшка. Как рак варёный!