Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 38

Не прошло и минуты, как дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и академики пулей выскочили на палубу, словно ошпаренные. Они надсадно кашляли, терли слезящиеся глаза и судорожно хватали ртами воздух, напоминая выброшенных на берег карпов.

— Что это есть за безобразий? — едва вымолвил Лангсдорф, в ужасе тараща на желтый дым слезящиеся глаза.

Я стоял неподалёку, картинно прижимая к носу надушенный батистовый платок, а в другой руке философски держал дымящуюся сигару.

— Чревоугодие — крайне опасная болезнь для любого научного организма, господа, — я сочувственно и предельно издевательски посмотрел на пунцового, с трудом сдерживающего рвотные позывы Лангсдорфа. — А вот свежий воздух — напротив, весьма и весьма полезен. Пожалуй, введу это в привычку. Буду окуривать каюту ежедневно после обеда… конечно же, исключительно в профилактических целях!

Воспитательная мера сработала безупречно: после этой газовой атаки ученые больше не рискнули таскать еду из кают-компании.

Тем не менее, когда мы наконец-то достигли Маркизских островов, все вздохнули с облегчением. У туземцев, как говорили путешественники, можно было купить свиней и кур. Поэтому-то, когда на горизонте показалися гористый остров, мы все хором закричали «Ура!»

Вскоре мы уже входили в живописную бухту одного из Маркизских островов. С берега вскоре отошла лёгкая пирога. В ней сидел загорелый человек, сплошь покрытый татуировками, — мы все приняли его за местного жителя. Он заговорил с нами по-английски!

Оказался он англичанином по имени Робертс. Живёт здесь давно и, судя по всему, совершенно доволен этим обстоятельством.

Британский дауншифтер приветливо помахал нам рукой и сообщил, что мы прибыли на остров Нуку-Хива, и подсказал, где лучше бросить якорь. Рассказал, что в соседней бухте уже стоит еще один русский корабль. Мы страшно обрадовались: наконец-то, «Нева»! Также, англичанин пообещал немедленно сообщить местному королю о визите русского корабля. Для сугубой скорости я кинул ему в лодку бутылку рома. Поняв намек правильно, загорелый англосакс развернул пирогу и резво уплыл к берегу.

Хорошее начало!

Медленно качаясь на волнах, «Надежда» обогнула живописный мыс и вошла в тихую внутреннюю гавань. Оказалось, там, покачиваясь на спокойной воде, нас дожидалась «Нева». Лисянский всё-таки добрался. Корабли встретились.

Якорь ещё не успел лечь на дно, как от борта «Невы» отошла шлюпка. Через четверть часа капитан Юрий Фёдорович Лисянский и его старшие офицеры поднимались по трапу под одобрительный гул команды.

В кают-компании немедленно накрыли стол. Наши офицеры наперебой расписывали гостям антарктические приключения: ледяной ад, гроулеры, пробоину, пластырь из проваренной парусины. Лисянский слушал внимательно, искренне восхищался — но по мере рассказа лицо у него постепенно вытягивалось. Когда офицеры ненадолго отошли, Юрий Фёдорович пересел поближе к нам с Крузенштерном и заговорил вполголоса:

— Всё это, конечно, форменный героизм, господа. Но у меня для вас пренеприятнейшее известие. Камергер Резанов в совершеннейшем бешенстве!

— Что случилось? — я отпил ром. — На «Неве» кормят плохо?

— Граф, не паясничайте! — Лисянский махнул рукой. — Ему пришлось всю дорогу от Бразилии до этих Маркизских островов плыть со всей свитой на моём шлюпе. И ладно бы просто плыть — он и его свита ютились в моей капитанской каюте, перевернув там всё вверх дном. Ей-богу, я от этих столичных чинуш едва рассудком не тронулся! Невозможные люди! Раз двадцать я порывался отдать приказ выкинуть господина посла за борт на корм акулам. Не знаю, каким чудом Господь уберег от этакого греха! В общем, Иван Фёдорович, держитесь: Резанов сейчас приплывет и устроит вам такой разнос, что мало не покажется.

Предупредив нас, Лисянский отбыл обратно на «Неву».

Крузенштерн остался стоять на палубе. Бледный, тихий — с видом человека, которого только что ударили чем-то тяжёлым и не сразу понятным. До капитана доходило: наш самовольный уход во льды и технично слитый на другое судно полномочный посол в юридическом поле Российской империи назывались очень коротким и страшным словом — бунт.

Я подошёл к Ивану Фёдоровичу сзади и положил руку ему на плечо.

— Отставить панику, капитан. — Я говорил негромко, но внятно. — И лицо попроще! Вы великий первооткрыватель, а не подсудимый. Давайте так: работаем по схеме «всё валим на Толстого». В конце концов, я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать. Резанов — чиновник, я — граф. Посмотрим, чья карта старше.

Крузенштерн вдруг вскинул подзорную трубу, остро вглядываясь вдаль: со стороны «Невы» уже шла шлюпка. На носу, вцепившись в борт, стоял Николай Петрович Резанов. Даже с почтенного расстояния было видно, что человек не в себе.

Едва нога Резанова коснулась палубы, над бухтой разнёсся крик:

— Изменники! Висельники! Бунтовщики! — камергер орал и тряс перед носом Крузенштерна какими-то бумагами. — Вы сорвали императорскую миссию! Бросили меня в Бразилии! Ушли черти куда, наплевав на волю государя! Под трибунал вас всех! Сгною! Разжалую!

Крузенштерн при полной выдержке с подчёркнутой официальностью произнёс, кивнув в мою сторону:

— Николай Петрович, помилуйте. Какое самоуправство? Граф Толстой лично заверил меня, передавая пакет, что такова была ваша воля — пересадить миссию на «Неву», дабы ускорить ход экспедиции, пока мы выполняем попутные гидрографические задачи.

— Заверения от графа⁈ — Резанов чуть слюной не подавился. — Да кто он такой⁈ Я — глава всей экспедиции! Полномочный представитель Его Величества! И вы, сударь, не имели ни малейшего права сниматься с якоря без моего согласия!

Зря он это сказал.

Крузенштерн побледнел. Ратманов потемнел лицом, сжал кулаки. Офицеры вокруг молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.

Сама мысль о том, что придворный камергер — сугубо сухопутная штафирка, весь жизненный успех которого держался на удачной женитьбе на дочери покойного купца Шелихова — вдруг объявляет себя единоличным главой морской экспедиции, ни черта не смысля в навигации и флотском деле, была для этих людей неслыханным оскорблением.

Похоже, дело приобретало скверный оборот. Как бы действительно не отправили его за борт, освежиться!

— Господин посланник, — произнес лейтенант Ромберг, — у вас имеется на сей счёт документ от императора? Бумага, где чёрным по белому написано, что вы здесь главный и наша эскадра обязана исполнять ваши распоряжения?

Резанов отшатнулся.

— Вы… вы смеете сомневаться в слове посланника⁈

— На флоте верят бумагам, Николай Петрович, — сказал Ратманов. Старший лейтенант почему-то особенно невзлюбил посланника и теперь явно лез на рожон.

Остальные офицеры подтянулись за ним. Молча. Плечом к плечу.

Резанов понял, что штыков в свою защиту он здесь не дождётся. Побледнев, он полез за обшлаг мундира, вытащил сложенный лист с большой сургучной печатью и, сбиваясь и путаясь, зачитал ее. На палубе отчётливо прозвучало: «…назначается главой всей экспедиции».

Крузенштерн тут же извлёк из кармана свою бумагу.

— А вот мой документ, Николай Петрович, — произнёс Иван Фёдорович ровно и веско. — Подписан лично его императорским величеством Александром I. И согласно ему, командиром шлюпа и единоначальником для военного экипажа являюсь я.

Палуба взорвалась. Офицеры принялись кричать Резанову крайне нелицеприятные вещи. Ратманов, уже не сдерживаясь, громко объявил:

— Да он самозванец! Господа, если у вас была эта бумага — почему не предъявили ещё в Кронштадте⁈ Почему прятали до самых Маркизских островов⁈ Не для того ли, чтобы мы не могли ее проверить?

Матросы на баке переглядывались: офицеры открыто выражали неповиновение! На борту шлюпа явственно пахло настоящим бунтом — не метафорически, а самым что ни на есть реальным. Бледный как смерть Резанов начал торопливо озираться: вокруг стояли вооружённые люди, которые его презирали, и никто из них не торопился встать между ним и этим фактом.