Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 35

Вскочив, я схватил за грудки Головачева и встряхнул так, что у лейтенанта клацнули зубы.

— Заткнулись все! — проорал я, перекрывая голосом и бурю, и плеск ледяных волн. — Жить хотите — слушать мою команду!

Паника на секунду захлебнулась.

— Плотник! — я ткнул пальцем в обмершего мужика. — Берёшь кусок парусины, вяжешь концы к четырём углам — и заводите под нос снаружи. Давление воды само вдавит ткань в пробоину, собьёт напор. Бегом!

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Поучив конкретный приказ, мужик мгновенно ожил и бросился исполнять.

— Ратманов! — я развернулся к старшему лейтенанту. — Подготовьте капитальный пластырь. Кок и плотники — котлы на огонь, весь животный жир и сало с камбуза в кипяток. Три слоя тяжёлой парусины, проварить, прошить, и завести поверх первой заплатки. Живо!

Тут из трюма доложили: воды по пояс, прибывает.

— Все вневахтенные — к помпам! — включившись в процесс, скомандовал Крузенштерн.

Матросы бросились к ручным насосам, но сил после штормов почти не осталось. Скинув соболью шубу, швырнул её прямо в руки онемевшему Архипычу, и в одной рубахе спрыгнул на шкафут.

Оттолкнул выбившегося из сил матроса, вцепился в ледяной рычаг помпы.

— Качаем, братва! Навались! Кто будет филонить — лично скормлю пингвинам! А та смена, что откачает больше — получает бочку моего лучшего ямайского рома. Давай, погнали! Качаем так, чтобы жопы дымились!

И мы заработали. Полночи я качал эту проклятую воду рука об руку с простыми матросами. Ладони горели, дыхание срывалось, над шкафутом витал трёхэтажный мат — в эти минуты он успешно заменял нам молитвы. Глядя, как сиятельный граф надрывается у помпы наравне с ними, матросы нашли силы, которых, казалось, уже не было.

К утру мы взяли течь под контроль. Двойной пластырь из проваренной в жире парусины намертво присосался к пробоине. Конечно, все еще текло, но помпы уже уверенно справлялись с приходом воды.

Потом, поутру я сидел на бухте канатов и рассматривал мозоли. Рядом опустился Крузенштерн — такой же мокрый, серый с недосыпа.

— Вы спасли корабль, граф, — хрипло сказал капитан. — Но с такой течью идти дальше во льды — чистой воды самоубийство. Так что Антарктида отменяется! Поворачиваем к «Жулику» — чинить днище!

— Абсолютно согласен, Иван Фёдорович. — кивнул я, выжимая край рубахи, не понимая, вода это, или пот. — Героизм — прекрасная вещь, но я предпочитаю быть живым инвестором. Плывём на «Жулика».

Мимо робко прошёл Лангсдорф. Перспектива потонуть здорово охладила пыл нашей ученой братии. Так что в этот раз он почему-то даже не заикался про гинеи. Зато я решил сам поднять этот больной вопрос.

— Доктор! — окликнул я его с широкой улыбкой человека, который ничего не забывает. — Наш спор приостановлен в связи с форс-мажором непреодолимой силы. Видите –пришлось повернуть назад. Так что гинеи вы получите, когда рак на леднике свистнет!

Тот скривился, но промолчал.

Лязг помп не смолкал всю дорогу. Израненная «Надежда» ползла к укрытию, и каждый ход насосов отдавался в ушах, как метроном. Все вздохнули с облегчением, когда впереди показался заветный остров.

Мы осторожно, буксируемые баркасом на веслах, втянулись в узкий проход. Красота! Снаружи бесновался антарктический шторм, внутри бухты стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с такелажа.

Но отдыхать было некогда. Чтобы залатать пробоину, нужно было вытащить её из воды. И Крузенштерн скомандовал килевание.

Команда, едва живая после бесконечной вахты у помп, принялась таскать тяжести. Чугунные пушки, пирамиды ядер, бочки с водой, провиант — всё это с кряхтением и отборным матом перекатывали на корму и на один борт. Шлюп заскрипел, застонал и начал медленно заваливаться набок, пока из воды не показалась изодранная медная обшивка и пластырь, намертво вдавленный в пробоину.

Плотники спустились на плотиках и встали по пояс в ледяной воде — отдирать расщеплённые доски, подгонять новые. При таком морозе человек деревенел за несколько минут. Я смотрел, как старший плотник, посинев и стуча зубами, выронил топор в воду, и понял: ещё час в таком темпе — и чинить корабль будет некому.

Подумал я, подумал, ипошел к капитану.

— Иван Фёдорович, так не пойдёт. Люди сейчас замёрзнут насмерть, и мы застрянем здесь до второго пришествия. Разрешите организовать процесс!

Крузенштерн посмотрел на меня с подозрением — он уже не раз имел возможность убедиться, как именно я все «организую», но нехотя согласился.

Кликнув Ефимку и еще несколько свободных матросов, достал кое-что из личных запасов. Я спустился на шкафут и свистнул наших суровых «пассажиров» — сибирских промышленных людей, которых мы везли в колонии.

— Воробьев! — окликнул я их авторитетного лидера. — Бери всех своих — Монакова, Андреева, Зорина и Новоселова. Хватайте свои дубины, ножи и живо за мной на берег. Айда добывать пролетариату горячее питание!

В нескольких сотнях шагов от места нашей высадки имелось лежбище тюленей. Мои зверобои тут же взялись за дело. За какие-то полчаса мы завалили дюжину упитанных туш. Андреев тут же принялся ловко свежевать добычу.

Из собранного плавника и кусков свежевытопленного тюленьего жира мы оперативно организовали на берегу восстановительный лагерь. Костры получились на славу: вытопленный жир полыхал с такой яростью, что нестерпимый жар расходился на десять шагов вокруг.

Затем я приказал выкатить с баркаса пузатую бочку лучшего рома. Жирные куски тюленьего мяса мы насадили на шомпола и железные прутья. Понятно, получить угли из тюленьего жира было бы затруднительно, да и ждать не было никакой мочи, так что я приказал жарить мясо прямо над пламенем, очень часто поворачивая. В итоге, тяжелейший судовой ремонт стремительно превращался в морской корпоратив.

Каждые пятнадцать минут мы вытаскивали из ледяной воды новую партию окоченевших плотников и матросов с помп.

— А ну, братва, к огню! — командовал я, лично всовывая в трясущиеся руки железные кружки, до краев наполненные неразбавленным ромом. — Пей до дна, Ефимка, а то бубенцы к бедрам примерзнут! Налегай на парное мясо, грей кости!

Парни глотали огненное пойло, жадно рвали зубами дымящуюся, истекающую горячим соком тюленятину, отогревались у костров, и в их стеклянных глазах снова появлялась жизнь. Я травил им байки из своей лондонской юности, ржал над матросскими шутками и поддерживал такой градус веселья, что люди возвращались в ледяную воду со смехом, готовые свернуть горы ради «нашего сиятельного барина».

С палубы накрененной «Надежды» за всем этим балаганом мрачно наблюдал лейтенант Головачев.

— Иван Федорович, вы посмотрите, что он творит! — возмущенно выговаривал он Крузенштерну. — Это же форменное спаивание команды! Нарушение устава! Они же песни горланят, а не работают!

Крузенштерн, опираясь о фальшборт, лишь покачал головой.

— Вы не правы, лейтенант. Граф делает то, чего не предусмотрено ни одним уставом —сохраняет им жизни. Удивить их солониной мы бы не смогли, а вот свежее мясо и костры из звериного жира — это спасение. Если бы не этот проклятый ром и предприимчивость Федора Ивановича, матросы бы уже слегли от горячки. Пусть уж лучше поют!

Спустя сутки пробоина была заделана. Груз вернули на места, шлюп тяжело качнулся и выровнялся.

Передышка оказалась короткой. Вечером Крузенштерн собрал нас в кают-компании с лицом человека, у которого плохие новости.

— Днище залатали, господа. Но случилась новая напасть! Во время затопления солёная вода добралась до нижних ярусов. Добрая часть провианта попорчена!

Никто не произнёс ни слова. Идти с пустыми трюмами в этих широтах — верная смерть. Ведь ближайшее место, где можно пополнить трюмы — это остров Пасхи. Да и то, неизвестно еще, найдем ли мы там нужное количество продовольствия!

Надо было что-то решать.

— Значит, переходим на подножный корм! Наши промысловики уже показали себя с лучшей стороны. Жирной дичи на берегах хоть отбавляй. Пора переквалифицироваться из мореплавателей в мясники! — оптимистично заявил я.