Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 14

— Вы еще раз поедете к берегу?

— Точно так, вашсясьво! — приветливо откликнулся он. — Ищщо два рейсу делаем!

— Слушай, как будешь на берегу — набери мне песка.

— Чего, батюшка Федор Иванович? — марсовый глупо заморгал, вытирая мокрый лоб рукавом рабочей курточки.

— Песка, говорю. Мелкого. Пару ведер. Живо!

— Как изволите приказать! Все выполним в чистом виде! — тут же откликнулись матросы.

Когда следующим рейсом баркас вернулся, на палубу подняли два тяжелых бочонка. Внутри лежал сухой береговой песок.

Ну, пол-дела сделано. Оставалось найти подходящую тару.

Мясо должно быть лишено доступа воздуха. Для этого нужна какая-то чистая банка и масло.

— Что это? Зачем вам песок, граф?

Голос с отчетливым немецким акцентом раздался прямо за спиной. Слегка вздрогнув я обернулся.

Это оказался швейцарец Горнер. Астроном щурился от слепящего солнца, с недоумением разглядывая бочонки с песком.

— Буду спасать наши желудки. — Я отряхнул ладони. Мелкие песчинки противно скрипнули по коже. — Кстати говоря, сударь… а нет ли у вас случайно хороших чистых сосудов? Лучше из стекла, но глиняные тоже пойдут?

Горнер задумчиво потер подбородок, поправил съехавшие очки.

— Конечно же, есть. Я взял с собой банки для спиртования разных редкостей. Но пока они пустуют.

Бинго. Идеальный вариант!

— Отлично! Не одолжите мне несколько штук на время? А я потом постараюсь добыть для вас эти самые редкости! В качестве благодарности, так сказать.

Глаза швейцарца блеснули. Зная мои таланты стрелка, он, должно быть, сразу вообразил себе разных тигров и медведей, подстреленных и отданых ему на вивисекцию.

— Непременно!

Отлично. Оставалось самое сложное — не взорвать камбуз и превратить армстронговскую подошву во что-то съедобное. Никаких гарантий, что этот фокус сработает в корабельной печи, у меня не было.

Судовой камбуз встретил густым чадом. Кок, болезненного вида курляндец в засаленном фартуке, при виде гвардейского офицера напрягся.

Решил, наверно, что буду морду бить за плохую готовку. Да ну его нахрен.

— Котел сюда. Большой, неглубокий, — без лишних объяснений скомандовал я.

Котел нашелся. Под моим присмотром Архипыч набил его песком, и поставил на самый край чугунного судового камбуза. В центр песчаной горки я аккуратно вдавил огарок восковой свечи. Кок смотрел на это священнодейство выпученными глазами.

— Руби армстронгову говядину. Трамбуй в банку, — приказал я повару.

Мужик замялся. Пришлось наорать. Только после этого он споро застучал ножом, жесткие куски полетели в банку.

— Заливай прованским маслом. Под самое горлышко, чтобы воздуха не осталось. И закрывай.

Воск на песке начал плавиться. Температура стабилизировалась. Колба по самый воротник ушла в горячий песок.

— Следить за свечой. Расплавилась — сдвигай котел. Застыла — двигай к огню. Часа четыре пусть томится. Испортишь ужин — лично на рею вздерну.

Слухи по деревянному корыту разлетаются быстро. К полудню на камбуз потянулись первые зрители. Офицеры заглядывали в душную, затянутую сизым дымом конуру по одному и парами. Ну а как же. Граф окончательно свихнулся: жарит песок, да еще и со свечкой. Левенштерн сунул нос, молча вытер мокрую шею. Вытаращился на котелок. Ратманов вообще скривился так, будто я тут корабельных крыс живьем жарю.

Между тем дело шло. Песок грелся, воск плавился лужицей. Внутри плотно закрытой стеклянной банки лениво шевелилось в масле мясо. Зрелище для девятнадцатого века дикое. Алхимия, блин. Впрочем, никто ничего не спрашивал. Только смотрели на меня как на буйнопомешанного, крутили головами и сваливали обратно на свежий воздух, подальше от раскаленного камбуза. А я сидел на шатком табурете и просто тупо молился, чтобы швейцарские стеклянные банки не лопнули от перепада температур.

Иначе лопать нам всем гамбургскую солонину до самой Бразилии.

Вечерняя трапеза в кают-компании началась в гнетущей тишине. На стол подали моё варево. Офицеры с явным подозрением ковыряли вилками маслянистые куски.

Не без волнения я первым попробовал собственное художество. Ни разу еще мне не доводилось делать мясо су-вид на таком примитивном оборудование. Мало ли что могло пойти не так…

Хммм… А что, неплохо! Жёсткие волокна и жилы полностью растворились, превратившись в нежный гель. Говядина буквально таяла на языке.

— Чего сидите, господа! Попробуйте, это вкусно! — промычал я с набитым ртом.

Первым рискнул Левенштерн. Положил мясо в рот, начал жевать… Затем послышалось одобрительное мычание.

Тут все навалились на ужин. Тарелки опустели в рекордные сроки, а кают-компания взорвалась комплиментами в мой адрес.

— Граф, вы — гений! — пробасил Ратманов, салфеткой вытирая жир. — Такую говядину даже в самом Петербурге не каждый день испробуешь!

Короче, технология из будущего сгладила ущерб от алчного британского монополиста. А палубная корова получила амнистию и продолжила жевать сено в полном блаженстве.

Несколько дней мы плыли, подгоняемые хорошим пассатом. Миновали острова Зеленого Мыса. А затем ветер над Атлантикой внезапно сдох. Шлюп замер посреди экваториальной жары, как муха в янтаре. Черный корпус нагревался так, что над палубой появлялось марево, как в пустыне.

От нечего делать все занялись разными хобби. Ромберг пиликал на скрипке (благоразумно не оставляя ее на палубе). Резанов со своими клевретами дулись в карты (благоразумно не приглашая меня). А «живописец» Курляндцев малевал морские виды.

После нескольких дней за мольбертом он гордо выложил на стол кают-компании пухлую папку с набросками.

— Извольте взглянуть, господа! Виды берегов Тенерифе. Наброски с натуры!

Полотна пошли по рукам. Моряки хмуро разглядывали перемазанные краской листы. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.

— Совершенно не похоже, — вынес суровый приговор прямолинейный Ратманов.

— Мазня какая-то, — фыркнул Головачёв, брезгливо отодвигая рисунок. — У тебя, братец, гора на больного верблюда смахивает. Перевёл ты, братец, казенную бумагу, и только.

Академик густо покраснел и судорожно сгрёб свои эскизы обратно в папку. Похоже, место живописца экспедиции ему досталось по блату. Примерно как и мне.

Ученые вовсю мерили глубины, топя в водах разные хитрые приборы. Вода по ночам мерцала мертвенным зеленоватым светом. Тилезиус с Лангсдорфом долго спорили о природе этого явления, но так ни до чего и не договорились. Из фосфоресцирующей жижи выныривали лоснящиеся спины дельфинов, терлись о борта, фыркали и уходили на глубину.

Пользуясь безветрием, Крузенштерн приказал поменять оснастку. Старые паруса ползли по швам. Ткань просвечивала на солнце, как марля. Обрывки паруса летали по палубе. Наступив сапогом на широкий кусок парусины, я поднял его, рассматривая ближе, и тут мне пришла в голову мысль.

— Ефимка. Архипыч. Подите-ка сюда, — негромко позвал я.

Марсовый спрыгнул с вант. Камердинер приковылял от трапа, утирая пот.

— А сшейте-ка их этой рвани кошель, — я бросил им парусину. — Горловину стяните тросом. На дно — тяжёлое грузило. Чтобы как ведро вышло.

— Никак невод ладим, вашсясьво Фёдор Иванович? — ухмыльнулся Ефимка, доставая свайку.

— Увидишь.

К вечеру моя команда, которую на корабле успели прозвать «старый да малый», закончили поделку. Ночью мы сбросили снасть за корму. К деревянной крестовине над кошелем я примотал зажжённый штормовой фонарь. Желтый луч ударил в чёрную воду. Прошло полчаса. Веревка в руках Ефимки резко натянулась.

— Тяни!

Мы втроём вывалили улов на доски. Запахло йодом и тиной. В луже чёрных чернил бились полупрозрачные кальмары. Их мантии пульсировали бледным светом.

Скрипнули петли люка. На палубу выскочили наши академики в одних подштанниках. Тилезиус и Лангсдорф рухнули на колени прямо в чернильную лужу.

— Mein Gott! Teuthida! — взвизгнул Тилезиус, вцепившись в самого жирного моллюска обеими руками.