Чайный Мастер. Том 3 (СИ) - Никулин Росс - Страница 14

Значит, она всё-таки приняла бурдюки. Уже хорошо. С этим можно работать.

— Ну, я ей и выложил, — продолжал парень, — так, мол, и так, мастер без сознания, жар от него идёт такой, что в кухне дышать нечем. Она как про это услышала, так сразу подобрела, давление своё убрала.

— А оплату она передала? — спросил я, потирая ноющие виски.

Минк вывернул пустые карманы и развёл руками.

— Нет. Велела передать, чтобы ты к ней лично зашёл, как только на ноги встанешь.

— Понятно… — протянул я.

Деньги у нас пока водились, но на этом заказе я рассчитывал выручить три с половиной высокие монеты или сто семьдесят пять средних. И если прибавить те полмонеты с небольшим, что лежали у меня в тайнике, — вышло бы почти половина долга. Почти. А если взять у Нагии ещё один заказ и уложиться за оставшуюся неделю, — при условии, что я оклемаюсь, — то, глядишь, и…

Впрочем, это были только мысли. Теория. Пустые прикидки.

— Она с обозом не ушла, выходит? — нарушил я затянувшееся молчание.

— Не, — качнул головой Минк. — Там только часть каравана ушла, как я понял из разговоров охраны.

Я помолчал немного, собираясь с силами, и тихо произнёс:

— Спасибо, друг. Ты меня очень выручил сегодня.

Минк смущённо улыбнулся.

— Да не за что! — хлопнул он меня по плечу.

Я зашипел сквозь зубы:

— Можно и поаккуратнее, здоровяк…

— Ой, прости, Тинг! — он тут же отдернул руку.

— Ладно, сегодня снова без походов в Лес обойдёмся, — я перешёл на шёпот, поглядывая на ватажников. — Рау сейчас совсем никакой, в бочке отлёживается.

Минк посерьёзнел, кивнул.

— Я и один могу сходить, недалеко только, к первым…

— Нет. — Я посмотрел на него так, что он осёкся. — Один — ни ногой. И не спорь со мной, Минк. Лучше травы дозубри, тетрадь Марвина до конца пройди, толку больше будет.

Он тяжко вздохнул, всем видом показывая, до чего ему обрыдло сидеть над тетрадью, когда Лес рядом, но перечить не стал.

— Ладно. Пойду тогда. Лира у себя?

— У себя. И тетрадь там же, у неё.

Минк ушёл в лавку, а я остался сидеть у колодца, закрыв глаза и погружаясь в медитацию.

Подумал о том, как же мне повезло, что Нагия не выставила Минка взашей, что снизошла принять недоделанный заказ, но теперь мне предстояло держать ответ за невыполненный в срок уговор.

Устало выдохнув, отбросил эти мысли до поры до времени и прислушался к себе. Почувствовал живительный холод от каменной кладки колодца и сосредоточился на нём. Где-то за углом вполголоса переговаривались за работой ватажники. В саду шумел листвой ветер. Далеко, из глубины Леса, донёсся протяжный вскрик какого-то зверя, а с городской стороны наплывал ровный, глухой гомон, — и все эти звуки понемногу отступили, ушли на самый край сознания. Постепенно они ушли на второй план, и я полностью ушёл в Циркуляцию, ощущая, как энергия воды из источника закручивается вокруг меня невидимым коконом, и мой Родник Души постепенно перестаёт кипеть.

В себя я пришёл, когда солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь узкую полоску алого заката над далёкими горами. Всё тело затекло, колени от долгого сидения в позе лотоса нестерпимо ломило, а спина казалась каменной. Руки я поначалу вообще не чувствовал, но стоило мне шевельнуться, как оцепенение спало, и кровь с покалыванием побежала по мышцам.

— Ну, как? — Марвин подошёл и опустился прямо на колодезную кладку рядом со мной.

В одной руке он держал деревянную кружку, одолженную у ватажников, а в другой — старую железную флягу.

Волки, к слову, на сегодня, похоже, отработали: из распахнутых окон лавки долетал их смех, к которому примешивался раскатистый хохот Рована и — что меня, признаться, удивило — даже негромкий голос неразговорчивого Варга.

— Уже получше, — ответил я, повторяя его собственные слова, сказанные мне когда-то.

— Отлично, — кивнул старик, глядя в сторону заката. — Я уж грешным делом думал, что и завтра придётся всё на себе тащить. Еле Лиру от прилавка отвадил, упрямая она, вся в вашу бабку пошла.

Говорил он это без раздражения, скорее даже с теплотой, которую от него редко услышишь, и ещё с чем-то непонятным: не то с уважением, не то с давней, застарелой печалью.

Я кивнул и снова прислушался к себе.

Жар почти сошёл, так, тлел ещё где-то на самом донышке, не более. Энергия в Роднике тоже притихла. А вот каналы, измученные долгой, пусть и осторожной Циркуляцией, тянуло, будто по ним и вправду весь день гоняли не энергию, а мелкий речной песок.

Я сжал и разжал кулаки, проверяя, слушаются ли пальцы.

И в этот самый миг мой живот громко, требовательно заурчал.

Марвин усмехнулся в бороду.

— И впрямь полегчало, — хлопнул он себя по коленям, собираясь встать. — Сейчас принесу тебе пожевать чего…

Но не успел: из-за угла дома появилась Лира с подносом, накинувшая на плечи тёплую шаль. Она молча поставила его передо мной на траву, окинула меня придирчивым взглядом, приложила прохладную ладонь ко лбу, заглянула в глаза — проверяя, и, удовлетворённо кивнув, обронила только:

— Не простудись, — и ушла в дом.

— Спасибо, — сказал я ей в спину и принялся за еду.

Хлеб, горячая похлёбка, простой согревающий чай, который Лира, судя по нехитрому вкусу, заварила сама. Но я всё равно улыбался, хлебая его.

Марвин молчал, пока не доел всё до последней крошки, а потом неожиданно заговорил, глядя в темнеющее небо, где уже разгорались первые редкие звёзды.

— Этой лавкой всегда владела семья моей жены.

Я допил чай и промолчал, понимая, что в такие минуты человеку нужно просто выговориться, и мешать ему нельзя.

Марвин, заметив, что кружка моя опустела, протянул мне флягу.

Я, поколебавшись, взял, плеснул в опустевшую пиалу тёмной, почти чёрной в сумерках жидкости, отдающей красным на свету, и вернул флягу старику.

— Пей, — кивнул он. — Из старых запасов. При перегретых каналах — первое дело.

Я попробовал напиток, который оказался кисло-горьким и почти не ощущался внутри, но сразу принёс какое-то странное спокойствие.

— Вы говорили, что раньше чай не признавали. Почему так? — решился я спросить.

Марвин помедлил, повертел в руках кружку и тяжело вздохнул, подняв голову.

— Молод был. Дурён, — глядел он куда-то мимо меня. — Власть голову кружила. Талант в алхимии сильный был. Да и сама сила через край хлестала. — Он сжал кулак, так что бинты натужно скрипнули, и криво, невесело усмехнулся: — А мозгов — с лесной орех.

Редко же доводится видеть старика таким, — чтобы он сам себя судил, и судил строго.

— Влюбился я тогда, женился быстро, — сухо продолжал он, роняя слова коротко и скупо. — А как прознал, что моя Самелия чаем занимается, так только посмеяться мозгов хватило. При её же стариках. За то с ними и разругался вдрызг. Не знал, что чай у них был семейным, родовым делом.

Он замолчал, уставившись в свою кружку. И по тому, как ходили у него желваки под щетиной, я понял, до чего тяжело ему это ворошить. Но желание выговориться было сильнее.

— Самелия меня тогда так отделала, — он вдруг хмыкнул, и в хмыканье этом сквозь горечь пробилась нежная улыбка, — что я двое суток с постели встать не мог. Бойкая была. Огонь. — Он покачал головой. — Мы тогда оба на одном ранге Развития стояли, только она боевыми искусствами занималась, помимо чая, а я — котлами да ретортами. Но, дурак высокомерный, так и не признал её таланта в чайном искусстве, пробовать её сборы отказывался наотрез. Где это видано, думал я, чтобы простой чай был сильнее высокой алхимии? — Он усмехнулся снова, но уже без всякого веселья. — Чушью мне это казалось.

Марвин вздохнул так тяжело, словно на его плечи опустилась вся тяжесть прожитых лет.

— Долго мы так жили, — продолжил он тише. — Я по своей алхимии наверх лез, чины, заказы, важные люди. Она тут, при лавке, при своих травах да чайниках. Я ведь ценил её саму, очень ценил, но вот труд её за серьёзное дело не считал. — Он потёр переносицу тыльной стороной руки. — Так и не выпил ни разу её чая. Ни разу…