Коготь и цепь - Машевская Анастасия - Страница 68

– Что ты имеешь в виду? – нарочно поддержал недовольный тон Удгар.

– Жениться на женщине, которую любил, а потом всем говорить, что было наоборот.

Старый король шарахнул ладонями о стол и вскочил тоже:

– Агравейн!

– Давай, прочитай мне нравоучение о том, что ты едва знал мою мать, прежде чем состоялась свадьба, – ядовито отозвался Железногривый.

Удгар скрипнул зубами.

– Я едва знал ее, – отделяя каждое слово, проговорил король, не отводя глаз от лица Железной Гривы, – прежде чем мы поженились. Я видел ее всего четыре раза!

Агравейн недобро оскалился:

– Верно. Она говорила то же самое. И ведь это оказалось таким большим препятствием, чтобы влюбиться без памяти еще в первый?

Не давая отцу опомниться, Агравейн вылетел из кабинета со скоростью булыжника, пущенного из катапульты, с таким грохотом хлопнув дверью, что караулившие по ту сторону стражники синхронно подпрыгнули.

Старый король покосился на дверь недобро, сел. Признавать сыновью правоту он не собирался даже в мыслях.

Удгар вздохнул: он знал сына, страшно любимого, всяким: собранным, разнузданным, лихим и неуправляемым и в ярости, и в веселье, безрассудным и расчетливым, гневным и довольным жизнью до неприличия. Но еще никогда не слышал в его голосе столько горя.

В тот вечер Агравейн даже не думал появляться за ужином или проведывать супругу. Которой, как сообщили днем, недужилось всерьез. Вместо этого он тайком сбежал в городской дом молочного брата Астальда, залпом осушил две пинты темного крепкого эля и, опрокинув на стол приведенную другом рыжую красотку с пышными формами, до темноты в глазах сорвал всю злость.

Астальд с пониманием оставил дом, влез на крышу и всю ночь смотрел в безлунное небо.

Эйя внесла в комнату Таниры прекрасное платье персикового цвета с квадратным вырезом (будь у Таниры пышная грудь, он бы очень выгодно ее подчеркивал), фестонами по основной юбке и рукавами длиной до полу. К платью приложила украшения из розового жемчуга и перламутра, легкий струящийся плащ. Черную ленту с фамильным знаком Салин – тонкий, длинный вздернутый стержень, символизирующий Опаловую Башню, главную цитадель столицы – царица повязала девице на предплечье, заверив, что новый наряд для женщины – нередко новая жизнь.

Девочка облачилась в обновки с радостью и выглядела прехорошеньким ребенком: одиннадцать лет – это, как ни крути, детство. А в детстве все удивляет сильнее положенного.

Салман выглядел растерянным и даже напуганным. Хотя старший брат, Сарват, в последнюю неделю по-честному водил к нему лучших девочек самого популярного в столице борделя, опыта юнцу, кажется, это совсем не прибавило. Он краснел, бледнел, зеленел и никак не находил себе места. Женитьба представлялась ему делом не столько удивительным, сколько безвыходным и даже смертельным. И хотя все в семье убеждали его, тишком и на ухо, что Танира уже «такая милашка» и вырастет еще краше, Салман смотрел на «белоснежный камзол царевича Опалового Замка Шамши-Аддада», как на саван.

А как иначе, если это – мероприятие явно незнакомое, пожизненное и, хуже того, требующее его немедленной отправки на юг страны, вдаль от родичей?!

В указанный срок Салмана и Таниру отволокли в забытую богами церквушку под столицей, в компании двух родичей невесты, где отысканный и припугнутый Данатом священник совершил ритуал венчания. Отныне церковнику полагалось жить во дворце царя, чтобы свидетель и «виновник» христианского бракосочетания всегда был под рукой. На всякий случай.

Закончив с этой частью, Салмана и Таниру перевезли обратно в царскую резиденцию, и в местной роще с алтарем, традиционном храме Праматери, старшая жрица Сафира совершила обряд освящения брачных уз.

Лица родственников невесты, Тамины и Таммуза, сковывало недоумение, сменяющееся то гневом, то ужасом. Только осознание неизбежности происходящего и страх навлечь беду на дом Далхоров сдержало орсовского пленного царевича от ярости и злобы. Эта мразь Тидан посмел устроить брачную церемонию его сестре! Брачную! Женит девицу Далхор из рода горцев, урожденную христианку, на нечестивом ублюдке! Он надеялся, что церемония не будет иметь силы, но перед тем по всем правилам состоялось венчание в церкви, в доме Божием. Черт!

Танире ведь наверняка самой противен этот брак! Хотя много ли она сейчас понимает, в свои недалекие двенадцать, но пока – одиннадцать. Жуть какая, одиннадцать лет… И ведь дальше, когда Танира расцветет и Салман наплодит с нею ублюдков, не останется ни одного аргумента, чтобы спасти сестру. Она будет больше не Далхор…

При мысли о том, как руки царевича касаются его сестры, как его губы елозят по ее телу, а его семя изливается в нее, Таммуза перекосило и едва не вытошнило. Надо что-то придумать, надо дать знать отцу, пусть раздавит этих скотов-аданийцев, как мух! Пусть выдвинет войско! Пусть…

– Да укроет ваш союз Богиня своим покрывалом… – И будто в подтверждение сказанных слов жрицы-помощницы раскинули над головами молодоженов белую с голубым вуаль. Салман сложил руки в жреческом приветствии и прижал их к склонившемуся лбу. Танира, науськанная одной из сопровождающих, последовала примеру.

– Этим ты приветствуешь Праматерь и наш союз, – шепнул взбодрившийся немного Салман.

Сафира, прочитав еще один молебен, отдернула покрывало обратно:

– Под вуалью Госпожи Вселенной умерли невеста и жених. Из-под вуали Госпожи Вселенной возродились жена и муж.

Одна из младших жриц на подхвате подала Сафире высокий кубок с белым вином, и та опрокинула его на алтарь:

– Во славу Праматери!

– Во славу Праматери! – тихонько ответили все остальные.

– Пусть!

– Пусть! – вторя.

«Гореть вам в аду за это!» – переполняемый яростью, подумал Таммуз.

Когда ритуал завершился, прежде чем пригласить гостей на торжественный обед, владыка Тидан объявил при всех, что царевич Салман назначен лордом Красной Башни и хранителем южных границ Адани. После праздничной трапезы он вместе с супругой отбывает в назначенные владения.

Между возвращением в отведенный покой и указанным обедом у Таниры выделился почти час времени, чтобы переодеться, прорыдаться и хоть немного прийти в чувство; понять, что отдана врагу и ничего уже не изменить. Таммуз и Тамина были здесь же. Все трое Далхоров – одинаково рыжеватые, тонко сложенные, даже немного сухие. Брат сорвал с предплечья Таниры поганую ленту Салинов.

– Как они могли?! – негодовал царевич.

– Зачем так кричать, братец? – шикнула Тамина, ощутив, как дернулась от голоса царевича сестра. – Ты ее пугаешь!

Тамина, пристроившись рядом на мягкой небольшой кровати, обнимала плачущую девочку, время от времени ласково поглаживая красиво убранные, чуть вьющиеся волосы.

Таммуз не слушал:

– Ничего не сказав нам, не сказав самой Танире! И теперь отсылают ее за тридевять земель! Обращаются так, будто она вещь! Грязные выродки!!!

– Таммуз, пожалуйста, тише, – просила Тамина. – Разве ты не видишь, ей плохо?! Прекрати! Танире и без тебя слишком трудно с нами расставаться!

– Так ты думаешь, ее слезы?.. – зашелся царевич. Ярость неуправляемым сгустком шарахнулась в висок и мерзким кровавым цветом расползлась по всему черепу, шее и позвоночнику, раскаленными железными зубами схватилась за желудок и печень и, наконец, осела в дрожащих, плотно сжатых кулаках.

– Мы же едва начали привыкать жить вне дома, без сестренки Джайи, а теперь снова отъезд! А ведь Майя была к нам очень, очень добра! – убеждала Тамина.

Таммуз сжал зубы при упоминании имени очередной поганой суки из семьи Салин.

Мысленно в сердцах выругался. Он приметил еще в детстве, что, хотя сестры-близнецы похожи как две капли воды, Тамина все же немного изящнее, но Танира однозначно умнее.

– Отец наверняка ничего не знает! Уверен, как только мы сообщим ему, он тут же предпримет меры!