Коготь и цепь - Машевская Анастасия - Страница 20

Впереди, в глубине, было еще множество пустых гробниц. Бансабира остановилась за той, что с замершим сердцем признала могилой матери.

Когда тело уложили, Бану и Тахбир, как наиболее влиятельный ахтанат дома, повторили слова молитвы упокоения и возрождения, дабы великий Круг позволил Сабиру Свирепому и в следующей жизни служить Праматери Богов и людей, Ее достойному Брату Акабу, верша их промысел ледяным клинком Матери Сумерек.

В стене над резным мрамором и базальтом усыпальницы был закреплен обруч для единственного факела. Бансабира установила в нем принесенное огниво и обернулась к двоюродным сестрам. Та, что держала в руках небольшой мешочек, подошла ближе к свежему захоронению. В чем-то похожая на саму Бану, девушка, несколько нервничая, потянула завязки и высыпала на горизонтальную могильную плиту клыки, чтобы выложить из них силуэт волчьей головы. Девице, несмотря на старания, никак это не удавалось, и Тахбир поспешил помочь дочери – ему уже доводилось делать это раньше, неоднократно. Он справился.

Во имя ритуала самый крупный и могучий волкодав танаара пал от руки Руссы. Когда зубы животного были уложены символом дома, Бансабира облила их волчьей кровью из жертвенной чаши, дабы дух убитого зверя, охраняя, сопровождал Сабира Свирепого в чертоги Старой Нанданы. Эта традиция не помнила собственного корня, но соблюдалась неукоснительно, ибо каждый знал, что пес – самый верный среди животных именно потому, что провожает человека туда, куда нет пути никому из людей и созданий, пока они живы.

Когда обряд закончился, возле последнего пристанища Сабира Свирепого остались Бану, Русса, малолетний Адар и их дядя Тахбир. Они сидели у могилы, не роняя ни звука. Даже Адар примолк, время от времени размазывая кулачками по лицу ручьем бегущие слезы. Неплохой он, этот Адар, подумала Бану, наблюдая за чуждым ей братом. И очень похож на ее собственного сына: ни тот, ни другой толком не знали своей семьи, подрастая, как сорняки, сами по себе, без возможности положиться хоть на кого-то, без тени истинной любви. Но, в отличие от Адара, Гайер не прожил еще и года, и никакому браку не обещан. Если очень постараться, все можно исправить.

Бансабира прикрыла глаза, зная, что никто не обратит особого внимания. Несчастное создание, ее сын. Ведь единственная причина, по которой этот мальчишка вообще появился на свет, – союз во имя победы.

Во имя победы, повторила в голове Бану по слогам. Во имя победы… Какой еще победы? Чего она добилась в этой Бойне? Золото Аамутов у нее, северяне остались в мире между собой, распалась пара вражеских альянсов. Но это – далеко не цена войны: власти Бану не прибавилось, как и земель, армии или доходов. Впрочем, надел ее и без того велик, надо сначала разобраться с тем, что есть, прежде чем думать о расширении границ.

Ох, отец-отец, думала Бану, как не вовремя оставил. Они ведь так и не поговорили, и Сабир так и не успел дать дочери главных уроков в жизни тана: как управлять землями, как распоряжаться людьми, которые не имеют отношения к ремеслу воинов, как контролировать лаванов и «золотоделателей» хатов, как договариваться со жрецами, как вести хозяйство, как воспитывать детей – как, как, как?!

Если конечная цель воспитания – научить обходиться без воспитателя, то надо признать, размышляла Бану, отец с поставленной задачей совсем не справился.

В отличие от Гора, с расширившимися глазами поняла женщина. В том, чему ее учил этот мерзавец, она безо всяких сомнений полагается на себя.

– Пора, – шепнула женщина, поднимаясь. Она взяла из рук Тахбира еще один факел, который прежде оставил ему один из подчиненных. Свой, тот, что Бану в процессии несла сама, согласно традиции, женщина оставила над могилой.

– Дядя, подготовьте обед на завтра для почитания отца. Русса, ты поможешь мне с командирами, которые вскоре прибудут. Адар, тебе придется…

Бану осеклась. Тебе придется позаботиться о Гайере, хотела она сказать. Но брат и правда был всего лишь мальчишкой, без особых талантов в вопросе выдержки и вообще с трудом понимал, что происходит и откуда его слезы.

– Тебе надо отдохнуть, – твердо поправилась тану. – И перестань реветь.

Но тот от оклика только сильнее зашелся, теперь еще и взвыв.

Бансабира попросту не обратила внимания: слезы, домыслы, проблемы – все это не имеет значения. По мере того как они будут удаляться от могилы Сабира к выходу, там, вдалеке, одинокой точкой, словно угасающая звезда, будет гореть факел – ровно столько, сколько дух Свирепого будет отделяться от тела и подниматься вверх. А когда догорит – только свирепый северный волк с рубиновыми глазами, чья голова изображена на плите, останется рядом с покойным таном. Поведет через длинные заснеженные равнины между мирами, обдуваемыми безжалостными ветрами, которые за каждый содеянный грех от души умершего будут отрывать часть. И когда они достигнут врат в залы Старой Нанданы, Всемудрой Госпожи Вселенной, от Сабира Яввуза останется только маленький безупречно чистый огонек, не подверженный примесям прожитых лет, не подвластный тяжелой руке опыта. Огонек, готовый к тому, чтобы быть вновь рожденным в безвинном теле младенца, с годами разрастись до пожара и повторно угаснуть подобно пламени факела, что остается далеко позади.

Тахбир глядел в спину племяннице по дороге из склепа: не разменивается, неплохо. Он немного ускорился, поравнявшись с таншей. В отличие от Сабира, Тахбир обладал ростом немного выше среднего, поэтому не так отчаянно возвышался над Бану, как его почивший брат.

– Бану, – по-свойски, по-родственному обратился Тахбир. Выдернутая из размышлений, женщина едва вздрогнула. – Адар довольно угрюмый мальчик и боится темноты. Ты бы с ним помягче, – шепнул мужчина, стараясь, чтобы племянники позади не слышали.

– Боится темноты? – неуловимо нахмурилась танша. – Что за глупость!

Тахбир стал как вкопанный: она что, и правда изумилась этому искренне?

В самое скорое время Бану заняла покои отца, привечала родственников, познакомилась с прислугой, управляющими замка, старшими конюшими, смотрителями псарен, местными жрицами и жрецами, запоздало соображая, что попросту не может запомнить всех по именам. Как только прошел памятный обед по Сабиру, тану с головой кинулась в омут дел, с ужасом осознав, сколько предстоит работы, чтобы поднять танаар: военные годы выдоили его до последней капли.

Перво-наперво она отослала из чертога Этера Каамала, ничем не выдавая собственной осведомленности о его предательстве. Спасибо, конечно, что он столько времени приглядывал за ее сыном, но это было излишне, заверила Бану. А на сорокоднев по Сабиру ей бы очень хотелось увидеть свекра, а то даже как-то смешно: она является матерью первого внука Яфура, а так ни разу с ним и не встретилась.

Затем в течение пары дней объехала весь внутренний комплекс чертога и ряд крупных построек и цехов города: ремесленных, торговых, военных. Дальше следовало отправиться в военную академию, о которой она столько слышала от собственных полководцев, но прежде нужно дождаться подхода армии и распорядиться золотом.

Бану не зря всегда доверяла отходы войск именно Гобрию, а особенно – в этот раз, когда ее рядом не было, а трофеев везли огромное множество. Гобрий золото любил. Любил всей душой, всем сердцем, всем сознанием и очень сильно – руками. Все равно, его это золото или чужое, он всегда понимал, что от общего размера прибыли зависит и его доля, и всегда ревностно оберегал от посягательств каждую монетку.

Армии подошли в считаные дни, Бансабира всерьез занялась изучением ситуации. Знакомилась с командирами, перебирала имена утвержденных сотников, перераспределяла для уверенности некоторые должности. Русса как был, так и остался начальником личной гвардии действующего тана – «меднотелых». Дядю Тахбира Бану назначила казначеем – одного взгляда на этого человека хватило, чтобы понять, что он не склонен кривить душой. Привычка быть подле правящего выработалась у ахтаната едва ли не во младенчестве, и отведенная роль вполне ему подходила. Из тысячников, которые были назначены прежде, на своих местах остались только Ул и Бугут, кроме которых пришлось выбрать из отличившихся еще тридцать шесть командиров. В число таковых вошли наконец Серт и Дан. Первый как-то скомканно помялся, почесал пальцем щеку, глядя в пол, даже покраснел немного, когда благодарил таншу.