Яга на выданье (СИ) - Фэйворд Азалия - Страница 25

А вот наш предприимчивый домовой Петрович, напротив, чувствовал себя абсолютно великолепно, обустроив за тёплой печкой настоящую алкогольную империю из своих новых, щедро пожертвованных женихами запасов.

Оттуда регулярно доносилось радостное, красноречивое бульканье переливающихся жидкостей, довольное причмокивание и залихватские, хотя и немного заплетающиеся тосты за здоровье новой хозяйки, от которых у меня начинал дёргаться левый глаз, но сил ругаться на этого лохматого пьяницу уже просто не оставалось.

Постепенно за слюдяными окнами сгущались густые, чернильные сумерки, Тьмутараканьский лес погружался в привычный мрачный туман, и я, захлопнув бесполезный фолиант с таким грохотом, что с потолка сыпалась труха, решила, что утро вечера мудренее и мне просто жизненно необходимо лечь спать. Как-никак, ночь на дворе, и даже дипломированным ведьмам требуется хотя бы несколько часов полноценного отдыха, чтобы восстановить магические резервы и не сойти с ума от происходящего абсурда.

Выглянув в окно перед тем, как задёрнуть плотные занавески, я увидела совершенно эпичную картину того, как наша осаждающая армия готовится ко сну, стараясь даже в горизонтальном положении не терять своего напускного героического ореола.

Здоровенные мужики, бряцая железом и толкаясь локтями, укладывались прямо на землю вокруг избушки, подкладывая под головы свои сверкающие щиты и стараясь принять максимально живописные позы, чтобы, если я вдруг решу выглянуть наружу, поразить меня своей мужественной статью даже во сне.

Они долго ворочались, тяжело вздыхали, театрально шептали в ночное небо какие-то нелепые клятвы верности, обращённые в сторону моей двери, и только после этого лагерь постепенно начал затихать, погружаясь в объятия Морфея.

Я с облегчением выдохнула, переоделась и забралась под стёганое лоскутное одеяло и только-только начала проваливаться в долгожданную, сладкую дрёму, как окружающая реальность взорвалась звуками локального апокалипсиса.

Сначала это походило на отдалённое ворчание надвигающейся грозы, но уже через пару минут вокруг избушки раздался такой раскатистый, многоголосый и вибрирующий богатырский храп, что доски пола под моей кроватью начали ощутимо подпрыгивать.

Эти тридцать три могучих глотки, не обременённые никакими правилами приличия, выдали симфонию такой чудовищной мощности, что в шкафчике жалобно зазвенела посуда, а сама избушка на курьих ножках в ужасе прижала ставни к окнам, пытаясь отгородиться от этого звукового террора.

Один храпел с залихватским, пронзительным свистом, другой утробно булькал, словно тонет в болоте, третий выдавал рулады, похожие на звук работающей пилорамы, и всё это сливалось в единый, невыносимый гул, от которого у меня начинала вибрировать черепная коробка.

Я натурально закипала от ярости, накрыла голову двумя подушками, сверху намотав тёплое пуховое одеяло, пыталась читать про себя успокаивающие мантры и заклинания на тишину, но против этой акустической атаки здоровых мужских организмов любая магия была бессильной.

Промаявшись в этом филиале звукового ада добрую половину ночи, я, совершенно обессиленная и доведённая до грани нервного истощения, всё же провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье, надеясь урвать хотя бы пару часов тишины перед рассветом.

Но не тут-то было, потому что у одного из этих пылких, одурманенных любовью идиотов именно в этот глухой ночной час случился внезапный приступ непреодолимой, сжигающей изнутри романтики, требующей немедленных активных действий.

Сквозь сон я услышала подозрительное, настойчивое шуршание у своего окна, сопровождаемое тяжёлым пыхтением и скрипом деревянной рамы, в которую кто-то явно пытался протиснуть свои необъятные, закованные в кольчугу габариты. Я резко распахнула глаза, скинула одеяло и увидела, как в открытую створку уже наполовину залез тот самый здоровяк Путята, который застрял пузом в узком проёме и теперь отчаянно дрыгал ногами снаружи, пытаясь продвинуться внутрь моей светёлки.

В своих огромных, похожих на совковые лопаты руках этот ночной Ромео сжимал грандиозный, невероятно колючий букет из свежесорванного, забористого репейника, который он, видимо, посчитал венцом флористического искусства Тьмутаракани.

– О, краса моя, звезда моих бессонных ночей! – сиплым, срывающимся от натуги шёпотом вещал этот застрявший диверсант, протягивал свои колючки в мою сторону и пуская слюни от избытка чувств. – Прими сей скромный дар, собранный при свете луны, и позволь мне припасть к твоим прелестным ручкам!

И вот в этот самый момент тонкая, натянутая до предела нить моего ведьминского терпения лопнула с таким оглушительным звоном, что его, наверное, услышали даже демоны в самых нижних слоях преисподней.

Я вскочила с кровати, взлохмаченная, злая как тысяча разъярённых чертей, чувствую, как кончики моих пальцев обожгла чистая, концентрированная магия гнева, не требующая никаких древних гримуаров или сложных ритуалов.

Совершенно не контролируя себя, я вскинула руки, с моих губ сорвалось короткое, хлёсткое проклятье, состоящее из весьма специфических фольклорных выражений, и зелёная вспышка молнией ударила прямо в лоб этого любителя ночных проникновений.

Путята удивлённо моргнул, его рот уже был готов выдать очередную порцию любовного бреда, но вместо привычного баса из его глотки вырвалось громкое, заливистое и абсолютно качественное поросячье: “Хрю!”.

Прямо на моих изумлённых глазах его крупный, мясистый нос начинает стремительно вытягиваться, розоветь, покрываться жёсткой щетиной и на глазах уплотняться, превращаясь в самый настоящий, классический свиной пятачок с двумя выразительными дырочками.

– Хрю-хрю-хрю! О, богиня, как ты прекрасна во гневе! Хрясь-хрю! – восторженно завизжал этот новоиспечённый хряк, совершенно не замечая своей чудовищной трансформации и продолжая тянуть ко мне свои репейники. Видимо, сила приворота напрочь перекрывает все инстинкты самосохранения и здравый смысл.

Я схватила со стола первую попавшуюся деревянную скалку, от души врезала ею по застрявшим в окне рукам, заставляя этого хрюкающего мутанта с грохотом и лязгом вывалиться обратно на улицу, и с силой захлопнула ставни.

– Свихнуться можно, – только и смогла выдавить из себя, снова возвращаясь на кровать и пытаясь уснуть.

С трудом, но мне это всё же удалось.

Наутро, когда скудное Тьмутараканьское солнце всё же пробилось сквозь тучи, я с некоторой долей опасения ожидала, что вид изуродованного товарища отрезвит остальную дружину и заставит их убраться подобру-поздорову, но я наивно недооценила масштаб поразившего их безумия.

Стоило мне выйти на крыльцо с чашкой горячего травяного отвара, как из толпы женихов, расталкивая конкурентов локтями, вырвался другой пылкий претендент, решивший, что путь к сердцу ведьмы лежит исключительно через высокое искусство поэзии.

Он упал на одно колено прямо в пыль, воздевая руки к небу, и начал декламировать такие невыносимо дурацкие, пошлые и корявые стишки с рифмами уровня “любовь-кровь” и “моя-твоя”, что у меня натурально чуть уши в трубочку не свернулись.

– Твои глаза как два болота, в которых тонет бегемот! К тебе бежать мне так охота, чтоб целовать твой сладкий рот! – орал этот горе-поэт на всю поляну, счастливо улыбаясь и ожидая, что я прямо сейчас брошусь ему на шею в слезах умиления.

Моя рука с чашкой замерла в воздухе, я брезгливо поморщила нос и щёлкнула пальцами свободной руки, посылая в него короткий импульс бытовой магии В ту же секунду с его головой происходит нечто невообразимое.

Из обоих ушей этого рифмоплёта с громким хлопком, напоминающим выстрел из детского пугача, выстрелили густые пучки рыжих куриных перьев, которые начали смешно топорщиться во все стороны, превращая его голову в подобие взъерошенной наседки.

Но самое смешное началось, когда он попытался продолжить своё романтическое представление, потому что вместо слов из его рта начало вылетать громкое, паническое птичье кудахтанье.