Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 87

Рябов мог бы сказать многое. Мог бы спросить, кому такой Лешка нужен в Пензе, и зачем колхозному пацану ехать туда, где Колька его не встретит. Мог бы и палку в колеса вставить, придраться к запросу, отправить уточнять, гонять между подписями. Сельский чиновник умеет затормозить любую бумагу.

Он не сказал ничего.

Взял печать из деревянной обоймы. Подышал на резиновую подушечку, опустил на штемпельную подушку с фиолетовой краской, прижал плотно. Поднял. Опустил круглым оттиском на бланк, внизу, под графой «Подпись председателя».

Печать легла ровно, плотно, всеми буквами в кругу: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся».

Рябов поставил подпись слева от печати. Размашисто, без лишних завитков. Промокнул пресс‑папье.

Положил готовый бланк на сукно передо мной, развернул в мою сторону.

– Возьми, – сказал.

Я взял. Бланк был еще чуть влажный от чернил и от штемпеля.

– Спасибо, Иван Григорьевич.

Он кивнул, не отвечая. Подвинул к себе журнал входящей корреспонденции, обмакнул перо, стал записывать: «25.11.1972. Громов А. С. Свидетельство о рождении, повторное. Гр. бланк №…», далее номер бланка.

Я сложил метрику вдвое аккуратно, чтобы не сломать на сгибе, спрятал во внутренний карман пиджака. Встал и отодвинул стул.

У двери обернулся.

– До свидания.

– Будь здоров, Громов, – сказал Рябов, не поднимая головы от журнала. – В Пензе передай поклон Лермонтовскому фонду. – И, уже совсем не подняв глаз, ровным голосом: – Был я там, в библиотеке областной, в сорок седьмом году. Хорошее место. Книги там есть, каких в районе нет.

Это он сказал глядя в журнал. Я не ответил.

Семен Петрович, дед на лавке, поднял на меня глаза, не понимая, к чему присказка про библиотеку. Я кивнул ему и вышел.

На крыльце сельсовета остановился. Достал метрику из‑под пиджака, развернул. Печать стояла ровно, чернила уже подсохли.

Я сложил метрику обратно, убрал глубоко во внутренний карман, на пуговицу. Запахнул пальто.

Снег шел мельче, поверх старого. По улице к колодцу шла баба с двумя ведрами на коромысле, поскрипывая валенками по укатанному. От правления через двор тянуло дымом из печной трубы.

Я пошел домой. Мать ждала с пирогом к четырем.

* * *

Третьего января, в среду, я выехал из Сердобска утренним автобусом. С каникул ребята возвращались в общежитие первого, занятия в ПТУ начинались со второго.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, поставил мне отметку «по уважительной» и подмахнул на проездном командировочном листе печать. Никитин накануне прислал короткое письмо: «Среда, третье. 18.00. Адрес у Крюкова. Принеси тетрадь, два карандаша, чернильную ручку. Спортивной формы пока не нужно».

Адрес у Крюкова был такой: Пенза, областная ДЮСШ при облспорткомитете, улица Калинина, дом сорок один. От автовокзала пешком минут двадцать пять.

Я сел за вокзалом на троллейбус, не дошел двух остановок до улицы Калинина, обледенелые провода захлестало куржаком, троллейбус встал, водитель открыл двери и сказал ровным голосом: «Дальше пешком, граждане». Я вышел и брел оставшиеся два квартала.

Здание ДЮСШ представляло из себя двухэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки, с лепным фронтоном, переделанный после войны под спортивную школу. На фасаде щит: «Детско‑юношеская спортивная школа областного совета Союза спортивных обществ. Отделения: легкая атлетика, плавание, фехтование, современное пятиборье, стрелковый спорт».

Вход с угла, под навесом. У входа куски колотого льда, посыпанные песком, лопата прислонена к стене.

Я вошел в десять минут седьмого. Сразу в гардероб, бабка в очках за барьером, доска с номерками.

Сдал пальто и шапку, получил жестяной номерок «43». В вестибюле стенд с фотографиями выпускников ДЮСШ, выступавших на всесоюзных стартах.

Лица в синих формах сборной, под каждым фамилия и разряд. Рядом расписание тренировок по отделениям, отпечатанное на машинке через выцветшую ленту.

Тренерская Никитина была на втором этаже, в конце коридора, по правой стороне. Я прошел по коридору, мимо открытой двери фехтовального зала, откуда несся стук клинков об нагрудники и голос Льва Борисовича, считавшего вслух выпады.

Лев Борисович в дверях поднял на меня глаза, кивнул, не отвлекаясь от работы. Я кивнул в ответ и пошел дальше.

Дверь Никитина двадцать четвертая, табличка: «Тренер по современному пятиборью. Никитин В. С.». Я постучал в шесть ноль ноль ровно, когда секундная стрелка на коридорных часах легла на двенадцать.

– Заходи, – раздалось из‑за двери.

Комната метров двенадцати, узкая, с одним окном на улицу. Письменный стол с зеленым сукном, тот же образец, что и дома у Никитина на Карла Маркса, видно, мебель ему давали из общего хозяйства.

Стопка папок на столе, чернильница, перо в стакане, рядом печатная машинка «Москва», заправленная листом. На стене три карты: схема стадиона «Локомотив» в Пензе, схема манежа войсковой части, и общая карта Пензенской области с воткнутыми флажками, Сердобск, Кузнецк, Никольск, еще пять точек.

На другой стене шкаф с папками личных дел, надписи на корешках: «Группа Б, юниоры. 1968», «Группа Б, юниоры. 1969», и так до текущего года.

В углу кресло, в нем сидел Никитин. Тот же серый пиджак, что и на трибуне, под пиджаком серый же свитер тонкой вязки.

Пустой правый рукав подвернут и заколот булавкой у плеча, как и тогда. Очки в стальной оправе, в руках папка.

– Садись, – сказал он, не вставая. – Тетрадь, ручка. Положи перед собой.

Я сел на стул напротив стола. Достал из портфеля общую тетрадь в клеенчатой обложке, чернильную ручку и два карандаша. Разложил на столе.

– Тетрадь общая, девяносто шесть листов. Хорошо. – Никитин кивнул. – Эта тетрадь твоя рабочая на год. Подпиши на обложке: «Громов А. С. Рабочая тетрадь по пятиборью. Группа Б, юниоры. 1973». Печатными буквами.

Я взял ручку, обмакнул в чернильницу, которую Никитин подвинул через стол. Подписал, как сказано. Чернила синие, перо чуть царапнуло.

– Открой первую страницу. Сверху напиши заголовок: «План января».

Я открыл и написал что сказано.

– Теперь слушай. Я буду диктовать. Ты пишешь. Если что не понял, переспрашиваешь сразу, не позже. Перебивать меня это нормальная рабочая практика, я тебя за это ругать не буду. Не понять и не переспросить, это хуже. За это ругать как раз буду.

– Понял.

– Поехали. Январь. Понедельник: восстановительная пробежка, шесть километров, спокойным темпом, по гаревой дорожке стадиона «Локомотив». Среда: с восемнадцати до девятнадцати тридцати фехтование у Льва Борисовича в этом здании, потом ко мне на разбор и теорию, с девятнадцати тридцати до двадцати одного. Пятница: с восемнадцати до девятнадцати тридцати стрельба в тире ДОСААФ при облсовете, тридцать минут пешком от ДЮСШ. Суббота: с одиннадцати конкур в манеже войсковой части, со своим извозом, машина ДЮСШ забирает у входа в десять тридцать. Воскресенье выходной, обязательный, занятий нет, отдыхаешь полностью.

Я писал, не поднимая головы. Никитин диктовал ровно, без повторений, но и не быстро, ждал, когда я закончу писать что он говорит.

– Это пензенская часть. Сердобская часть остается у Крюкова, три занятия в неделю, по его плану. Вторник, четверг, суббота утром до отъезда в манеж. Бег, плавание, общая физическая. План я с Крюковым согласую отдельно, в твою тетрадь его записывать не нужно, тебе достаточно знать, что у тебя в неделе четыре дня Сердобск, два дня Пенза, один выходной. Записал?

– Записал.

– Теперь главное. – Никитин положил папку на стол, открыл. – Я тебя смотрел на трех стартах. Я с Крюковым говорил подробно. Я твою таблицу по дисциплинам видел, ту, что ты ведешь в общей тетради под матрасом. Не удивляйся, Крюков мне ее показывал, ты ее ему один раз давал на проверку, он переписал себе, потом я переписал у него.