Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 71

Зубов закурил, выдохнул дым, не оборачиваясь и вышел из тира. Дверь хлопнула.

Крюков посмотрел мне в глаза.

— У тебя есть до понедельника время подумать. У меня в ПТУ сложивавшаяся система, утвержденная форма, разрешения и допуски, освобождение от занятий на сборы. У Зубова ДЮСШ, конечно, на районном уровне ставит, на область у него проходят двое-трое из десяти. Что выберешь тебе решать, конечно. Но и у него и у меня придется пахать. Это я тебе обещаю. Все понял?

— Да, буду думать.

— Хорошо. — Он кивнул и положил мне руку на плечо, по-мужски, как старший младшему. — Ты сегодня молодцом. Если бы не промахнулся с первым выстрелом, Кравцова бы уделал. Запомни этот промах, на будущее.

— Это уж точно, навсегда запомню.

Он пожал мне руку на прощание и ушел, а я остался у стены с грамотой в руках.

Сашка-длинноногий и Толик уже выходили, Кравцов задержался у двери, на пороге, на секунду повернулся и посмотрел на меня через плечо.

Без улыбки, серьезно и в упор. Кивнул коротко, едва заметно. Это, наверное, было его «увидимся».

Затем вышел, тоже хлопнув дверью.

В тире остались я, главный судья и Лидия Михайловна, складывавшая бумаги. Оружейник за стойкой считал патроны и гильзы, заносил данные в журнал.

Я аккуратно свернул грамоту, чтобы не помять, положил в папку, между свидетельством о рождении и допуском. Завязал тесемки.

Поднялся по бетонной лестнице из подвала наружу. На улице действительно начался дождь, мелкий, редкий и осенний.

Над крышами серое низкое небо, в воздухе пахло опавшими листьями. Где-то у вокзала низко и протяжно прогудел маневровый паровоз. Часы на угловом здании показывали без двадцати пять.

Надо же еще вчера у меня не было тренеров, а сегодня сразу двое. Зубов с одной стороны, Крюков с другой.

ДЮСШ против «Трудовых резервов». Профессиональный спорт городского уровня против системы профтехобразования с гарантированной формой, общежитием и стипендией.

Что же мне выбрать?

Пятиборец 2 

Глава 1Понедельник

Без десяти восемь я подошел к спортзалу ПТУ. Не на стадион «Труд» к Зубову, а сюда, к Крюкову.

Отдельное здание во дворе, за мастерскими, низкое, из того же силикатного кирпича, что и учебный корпус. Над дверью жестяная вывеска с облупившейся краской «Спортивный зал». Рядом, на гвозде, прибит фанерный щиток с расписанием секций, отпечатанным на машинке через выцветшую ленту.

Я потянул дверь. Тугая пружина‑доводчик скрипнула и протащила створку обратно, пришлось придержать рукой. Внутри тамбур с цементным полом, дальше зал.

В нос ударил запах. Мастика для пола, кожа снарядов, сухой мел из ящика у брусьев и поверх всего застарелый дух пота, въевшийся в стены за годы. Знакомый до мелочей запах любого спортзала страны.

Стены до пояса окрашены масляной краской мутно‑зеленого цвета, выше побелка с разводами от протечек под потолком. Под потолком забранные сеткой лампы и два высоких окна с решетками.

На дальней стене шведские стенки, выкрашенные той же зеленой краской, рейки залоснились от рук. У правой стены гимнастический козел с потертым кожаным верхом, маты, свернутые в рулон и штанга с разнокалиберными блинами на деревянном помосте. В углу боксерский мешок на цепи, обмотанный по шву синей изолентой.

Трое пацанов разминались у шведской стенки. Один тянул заднюю поверхность бедра, закинув ногу на третью рейку.

Двое других по очереди подтягивались на перекладине, негромко считая. На меня посмотрели вполоборота, без интереса, по привычке скользнули взглядом по новенькому и вернулись к делу.

Крюков стоял посреди зала. В синем тренировочном костюме с белыми полосами, в кедах, на шее на шнурке секундомер в стальном корпусе. Рослый, сухой, с короткой стрижкой и обветренным лицом физкультурника, привыкшего работать на улице в любую погоду.

– Громов. – Он не повернул головы, заметил меня раньше. – Подходи.

У стены под окном стоял канцелярский стол со столешницей, обтянутой потертым зеленым сукном. На нем графин, перевернутый стакан, стопка тетрадей в коленкоровых обложках и круглая жестяная банка из‑под леденцов с карандашами и обмылком резинки.

Крюков выдвинул табурет, сел. Кивнул мне на второй.

Я сел. Спина прямая, руки на коленях.

– Дышишь как? – Он смотрел не в лицо, а на грудь, на то, как ходят ребра. Профессиональный взгляд, такой же, как у Зубова в субботу. – Я еще в тире заметил, у тебя что‑то не так? Приболел? Астмы нет?

– Плеврит это. Остатки.

– Что значит остатки? Говори толком.

Я ответил коротко, как привык за лето говорить со взрослыми. Без жалоб и объяснений, одни факты.

– Кашель по утрам, сухой, три‑четыре раза. При глубоком вдохе тянет справа, под нижними ребрами. Температуру меряю вечером ртутным градусником. Вчера тридцать семь ровно. Неделю держится между тридцать шесть и девять и тридцатью семью и одной.

Крюков смотрел на меня секунду, не мигая. Потом перевел взгляд на свои руки, сцепил пальцы.

– Никаких замеров, – сказал он. – Ни сегодня, ни на неделе. Сначала долечивайся.

Это прозвучало довольно жестко. Так на производстве мастер говорит ученику не лезть руками в станок, не благожелательно, а потому, что знает, чем это кончается.

– Объясню один раз, чтобы потом не спорил. – Он положил ладонь на сукно. – Плевра воспалена. Листки еще трутся, спайки не рассосались. Дашь сейчас нагрузку по остаточному воспалению, температура к вечеру подскочит, плеврит вернется в полную силу. И тогда потеряешь не две недели, а месяц, а то и до зимы проваляешься. Тебе это надо?

– Не надо.

– Вот и делай что говорят.

Я знал это и сам, знал лучше многих врачей в районе. Но слышать из уст тренера выходило иначе.

Крюков подтянул к себе верхнюю тетрадь, открыл на чистой странице. Достал из жестянки карандаш, послюнил грифель и стал писать. Писал медленно, печатными буквами, как пишут люди, привыкшие, что их почерк потом разбирают другие.

– Так. Слушай режим на две недели. – Он проговаривал вслух то, что выводил карандашом. – Прогулки пешком. Сорок минут, шагом, не быстро, дыхание носом, ровно. Утром и вечером.

Грифель скрипел по бумаге. На странице ложились строчки, одна под другой.

– Дыхательные упражнения. Лежа на спине, утром и перед сном. Вдох на четыре счета животом, задержка два, выдох на шесть. По десять раз. Без рывков, без глубокого вдоха через боль. Понял меня? Через боль не делай.

– Понял.

– Дальше. – Он подчеркнул следующую строку. – Бега нет. Бассейна тоже. И в подвал к стрелкам не суйся. В тире сырость и пороховой газ, плевре сейчас это хуже всего. Отстреляешься через две недели, никуда твоя мишень не денется.

Он дописал, поставил снизу короткую закорючку вместо подписи. Вырвал лист по линии сгиба, ровно, придержав корешок ногтем. Протянул мне через стол.

– Держи. Выполняй. Через две недели придешь в это же время, тогда посмотрим, что с тобой делать дальше.

Я взял листок. Бумага в клетку, на сгибе уже наметилась светлая полоса. Буквы крупные, грифель кое‑где продавил страницу насквозь.

Сложил вдвое, убрал во внутренний карман пиджака. Встал, задвинул табурет под стол.

У шведской стенки один из пацанов сорвался с перекладины, спрыгнул на мат, мат глухо ухнул. Крюков, не оборачиваясь, бросил через зал:

– Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.

И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:

– Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.

После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.

Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс‑папье и пристукнула круглой печатью.