Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 43

Внутри копия протокола Палыча.

Сорок минут тряски. За окном темнота, потом начало рассветать.

Показались поля, лесополоса, столбы и наконец дорожный знак «Сердобск». Город пустой в субботу, в семь утра.

Тротуары заполнены мокрыми листьями, одинокий дворник стоял с метлой у райисполкома.

Завод имени Фрунзе на окраине, за железнодорожным переездом, дальше по улице Кирова. Длинный кирпичный забор с колючей проволокой поверху, проходная находилась в двухэтажном здании с козырьком, с красной звездой на фронтоне и надписью: «Пензенский завод точных приборов имени Фрунзе».

У проходной как полагается, турникет, будка со стеклянным окошком, за стеклом усатое, сонное лицо вахтера в фуражке.

Палыч стоял у турникета. В сером, драповом пальто, с поднятым воротником, в шляпе и начищенных ботинках. Портфель в руке, тот самый, коричневый, с двумя замками.

Увидел меня, кивнул и повернулся к вахтеру. Сказал что-то негромко, через окошко, вахтер посмотрел на меня, потом на Палыча, на какой-то список на столе и кивнул.

— Проходи, — сказал Палыч.

Турникет щелкнул, пропуская меня. Заводская территория была испещрена асфальтовыми дорожками между корпусами, всюду стенды с производственными показателями и доска почета с фотографиями под стеклом.

Кирпичные, высокие цеха с зарешеченными окнами. В субботу здесь тихо, только гудел трансформатор за забором и капало с водосточной трубы.

Бассейн находился в отдельном одноэтажном корпусе за вторым цехом, из силикатного кирпича, с плоской крышей и узкими окнами под самым потолком. Над входом табличка: «Спортивный комплекс. Бассейн. Режим работы: вт., чт., сб. 7:00–21:00». Вход преграждала металлическая, тяжелая дверь с пружиной.

Хлорка внутри сразу ударила в нос, резкая и жгучая. Запах советского бассейна, узнаваемый мгновенно, не перепутать ни с чем. В двадцать первом веке бассейны пахли озоном и полимерами, а хлорку заменяли ультрафиолетом.

Здесь хлорка, концентрированная, едкая, от которой слезились глаза и першило в горле. Для здоровых легких это неприятность. Для плеврита тяжкая провокация.

Раздевалка в длинной комнате с деревянными лавками, шкафчиками без дверец и крючками на стене. Бетонный, мокрый пол, с лужицами в щербинах.

Мутное зеркало висело над раковиной. Душ это два рожка в кафельной нише, кафель белый, потрескавшийся, между плитками черные полосы грибка. Вода из рожка шла теплая, с рыжим оттенком, водопроводная, пахнущая железом.

Я разделся, сложил одежду на лавку и прошел через мокрый коридор к бассейну.

Бассейн открылся за стеклянной дверью и сразу навалилась гулкая тишина, как физическая масса. Двадцать пять метров, четыре дорожки, разделенные пенопластовыми поплавками на тросах.

Вода желтоватая, с зеленоватым отливом, от хлора и от кафельного дна, голубого, облупившегося местами до серого бетона. На бортах ржавые скобы, лесенки — из нержавейки, с потускневшими перилами.

Стартовых тумбочек нет, снесены или никогда не ставились. Бортик гладкий, бетонный, с противоскользящей полоской резины, стершейся до основы.

Потолки тут высокие, с железными фермами, на которых висели лампы дневного света, гудевшие ровным электрическим гулом. Сверху кое-где падала капель. Конденсат на металлических балках собирался в крупные капли и падал в воду с мерным, гулким стуком, как часы.

Субботнее утро, семь часов, в бассейне никого. Ни одного пловца. Только дежурная в будке у входа, пожилая женщина в синем халате, с журналом на столе и чашкой чая, кивнула Палычу и вернулась к чтению.

Палыч прошел к бортику. Снял пальто, аккуратно повесил на перила лесенки. Остался в сером костюме, с судейским значком на лацкане.

Достал из портфеля протокол, авторучку и секундомер. Разложил на бортике, на расстеленной тряпке, как на капоте «Москвича» в том же порядке.

Щелкнул секундомером, проверяя его. Стрелка дрогнула, побежала и остановилась. Обнулил.

— Дистанция пятьдесят метров, — сказал он, и голос отразился от стен и потолка, и эхо пошло гулять по бассейну, множась и затихая. — Без разворота в воде касание стенки и продолжение. Старт с бортика. По команде «марш». Готов?

— Готов.

Я встал на бортик. Бетон холодный, шершавый под босыми ступнями.

Пальцы ног поставил на краю, пятки на весу. Наклон вперед, руки вытянуты к воде, голова между рук, взгляд на дорожку.

Классическая стартовая позиция, отработанная тысячами прыжков в другой жизни, с тумбочек, покрытых нескользящим покрытием, в бассейнах с электронным хронометражем и системой фиксации касания. Здесь только бетонный бортик со старой резинкой и механический секундомер в руке пенсионера.

— На старт, — ровный голос Палыча раскололся на куски от эха кафельных стен. — Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я прыгнул вперед.

Тело вытянутое стрелой, вошло в воду, руки первыми, затем голова. Вода оказалась холоднее, чем я ожидал.

Не двадцать четыре градуса, как говорил Палыч, а двадцать один-двадцать два. Сегодня субботнее утро, видимо ночью температуру в котельной снижали ради экономии.

После Хопра в сентябре это терпимо, но тело все равно дернулось от неожиданности. Кожа стянулась мурашками, первая секунда ушла на то, чтобы подавить холодовый рефлекс и не вдохнуть.

Скольжение после прыжка, под водой, без гребков, два-три метра на инерции. Потом первый гребок правой рукой.

Вход перед плечом высоким локтем, захват и протяжка. Левая работает зеркально.

Ноги шестиударным, от бедра. Голова в воде, на выдохе поднялись пузыри перед глазами.

Хлорка жгла слизистую. Вода в бассейне не речная, не мягкая хоперская, а жесткая, химическая, с привкусом железа и хлора, от которого саднит нёбо.

Первые десять метров я адаптировался. Тело привыкало к воде, температуре и плотности. Мышцы холодные, не разогретые, гребок шел вяло, без мощности.

Хлорка щипала глаза, плавательных очков нет, здесь их не продают, а если и продают, то в Москве, за семь рублей. Я плыл с открытыми глазами и через мутную желтоватую толщу воды видел голубое дно с трещинами, черную линию разметки.

На пятнадцатом метре тело включилось. Разогрелось и нашло ритм. Гребок длинный, с протяжкой до бедра, пронос низкий и экономичный.

Ротация корпуса тридцать пять градусов в каждую сторону, подключились широчайшие мышцы. Скольжение после каждого гребка на полсекунды невесомости, когда тело летит вперед само, и вода не сопротивляется, а несет.

Дыхание вот оно, знакомое, проклятое. На каждом третьем гребке поворот головы, чтобы вдохнуть. И на вдохе, при расширении грудной клетки, правая плевра шоркала, как наждак.

Не острая боль, тянущая, горячая, зудящая. В я тоже дышал каждый третий гребок, а здесь, в бассейне, после болезни и короткого дыхания, так дышать мало, кислородный голод навалился уже на втором десятке метров.

Переключиться на каждый второй вдох значит дышать чаще, то есть чаще провоцировать плевру, и получить больше боли. Дышать реже значит задыхаться и потерять скорость.

Я выбрал боль.

На каждом втором гребке поворот головы, вдох, шорканье плевры и укол в боку. Поворот обратно, выдох в воду, полукруглые пузыри вокруг. И так далее. Боль пришлось терпеть.

Через двадцать пять метров я достиг стенки. Коснулся рукой скользкого кафеля, с полоской ржавчины у ватерлинии.

Разворот, не спортивный кувырок, а простой, открытый, оттолкнулся ногами от стенки, скользнул вперед и сделал первый гребок. Вторая дистанция.

Вот теперь пошло настоящее соревнование. Первая дистанция разминочная, адреналин старта, инерция прыжка.

А вот на второй реальная работа. Мышцы уже подустали от первого отрезка, дыхание рваное, в горле набилась хлорка, бок жгло с каждым вдохом.

На тридцатом метре меня настиг кашель. Под водой, на выдохе, случился спазм бронхов, рефлекторный, от хлорки и от усталости. Я вытолкнул воздух через нос, резко и сильно, и кашель на время отступил, но легкие заныли, как обожженные.