Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 37

У калитки была щель между штакетинами, как раз для петуха. Протиснулся, потеряв еще одно перо на гвозде, и скрылся за углом, на дороге.

Я шагнул к калитке. Посмотрел через забор.

Вот дорога. Уже виднелось утреннее солнце, низкое, золотое, тени от изб стали длинные, ложились через всю улицу.

А на дороге я увидел двух петухов. Наш, рыжий, ободранный, одноглазый, со свисающим крылом, шел вперед, прямо, не замедляясь.

Второй, тети-Пашин, черный, поменьше, с целым гребнем и целыми перьями, пятился перед ним. Отступал.

Не убегал, не разворачивался, а только пятился, шажок за шажком, не отрывая взгляда от рыжего. В каждом его шажке назад читалось то, что видно невооруженным взглядом не только людям, но и животным, и что не нужно объяснять.

Наш петух не остановится. Будет идти, пока не упадет, а может, и даже после этого пойдет дальше. С ним лучше не связываться.

Рыжий дошел до середины дороги. Черный отступил за калитку тети Паши.

Тогда наш петух остановился, поднял голову и закукарекал. Хрипло, надсадно, с хрипом и клекотом, это был не обычный утренний крик, а боевой, победный, страшный в своей абсурдности.

Полуслепой, окровавленный, с повисшим крылом петух и орет так, будто он единственный петух на свете.

Тетя Пашина дверь хлопнула, она выскочила на крыльцо, увидела своего черного за калиткой и нашего рыжего посреди дороги, всплеснула руками и закричала: «Кыш! Кыш отсюда, зараза рыжая!» Рыжий не обратил на нее ни малейшего внимания.

Прокукарекал еще раз, в полную силу разодранного горла, и пошел обратно, к нашей калитке, через дорогу. Хромая, подволакивая ногу и теряя перья.

Победитель определился.

Я стоял у забора с жестяным совком в руке и смотрел, как петух протискивается обратно через щель в штакетнике и идет через двор к курам. А куры расступаются перед ним, и он останавливается посреди загона, встряхивается еще раз, и начинает клевать остатки зерна, рассыпанного мной пять минут назад, с одним глазом, с висячим крылом и разодранным гребнем.

Я повернулся и пошел в избу. У петуха есть чему поучиться.

Глава 17

Подъем

В избе я сел за стол. Клеенка в аляповатых цветах, прожженная и залитая жирными пятнами. Кружка молока и краюха хлеба.

Я снова достал тетрадь из кармана ватника, положил на стол и открыл на чистой странице.

Записал одну строчку: «20 сентября. 8 дней».

Закрыл. Положил рядом с кружкой. Выпил молоко, холодное, густое, вчерашнее. Съел серый, плотный хлеб.

Жевал и смотрел в окно, на двор, на петуха, который клевал зерно, на куриц, на забор, на дорогу за забором, где десять минут назад черный петух тети Паши пятился перед рыжим калекой.

Из кармана ватника достал второй лист, мятый, сложенный вчетверо, с надорванным краем. Положение о соревнованиях, то самое, привезенное из спорткомитета, перепечатанное на машинке через копирку, буквы размытые, бледно-фиолетовые.

Развернул, разгладил ладонью на клеенке. Нашел пункт семь, абзац второй, про спортивную характеристику для команд. Перечитал. Нашел пункт шесть, абзац первый, про индивидуальные заявки. Тоже посмотрел еще раз.

«Допуск индивидуальных участников осуществляется на основании протокола контрольных испытаний, заверенного подписью аттестованного судьи по спорту не ниже второй категории…»

Второй. Не первой. Я перечитал еще раз, медленно, слово за словом, водя пальцем по строчке, как в библиотеке летом.

Второй категории. Ефимов сказал «первой»? Или я услышал «первой»? Или Ефимов ошибся, а может, за три месяца положение обновили? Может это копия, привезенная из спорткомитета, старого образца, а Ефимов работает по новому. А может Ефимов не ошибся, а завысил планку, потому что так проще отказать, тем более что мальчик из деревни с серой папкой это не тот человек, ради которого стоит сверяться с документом.

Не имеет значения. Самое главно только одно, то что аттестованный судья может быть второй или первой категории. Его нужно найти в любом случае.

Покровская школа. Учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, коренастый мужик, с густыми черными усами и военной выправкой, бывший десантник, мастер спорта по самбо, преподает физкультуру, ведет секцию вольной борьбы после уроков.

Я знал его по школьным занятиям, немного, поверхностно, он остался в Лехиной памяти. Строгий, справедливый, не кричит, потому что ему не нужно повышать голос, и так слышно.

Судейская книжка у него вряд ли есть, он самбист, не легкоатлет. Но он работал в спорте, он в системе, должен знать людей.

Это зацепка. Еще далеко не решение, но хотя бы зацепка. Конкретная, с именем и местом.

В школу я вышел из дома на полчаса раньше обычного. Мать еще не вернулась из конторы, но завтрак оставила на столе, также как и записку: «Леш, поешь, горчичник на полке».

Я поел, записку убрал, а горчичник оставил. Не до горчичников.

Четыре километра до Покровки уже знакомые, я изучил каждую кочку, лужу и поворот. Шел быстро, но не бежал, это пока нельзя.

Бок напоминал о себе при каждом удобном случае, но я шел с той скоростью, при которой пульс поднимался до ста двадцати и тело разогревалось. Утро холодное, ясное, иней на траве, под ногами хрустело.

Школа почти пустая в семь тридцать. Уроки начинаются в восемь тридцать, учителя приходят к восьми, ученики к четверти девятого. Дверь открыта, техничка тетя Дуся уже внутри, моет пол в коридоре, вон стоит ведро, у нее в руке швабра.

— Ты чего так рано, Громов?

— К Николаю Васильевичу.

— В спортзале он. С шести тут, маты перетаскивает.

Спортзал на первом этаже, в пристройке, отдельный вход с торца здания, но можно и через коридор, через заднюю дверь. Дверь тяжелая, деревянная, с пружиной. За дверью открылся спортзал.

Спортзал Покровской школы представлял из себя помещение в восемьдесят квадратных метров, с высоким потолком, деревянным полом, крашеным, облезлым, с линиями разметки, и шведскими стенками вдоль двух стен.

Шведские стенки деревянные, перекладины отполированы тысячами ладоней до медового блеска. На одной стене баскетбольный щит, фанерный, с облупившейся разметкой и погнутым кольцом.

На другой стене канат, толстый, пеньковый, свисающий с потолочной балки, и два каната потоньше, для лазания. В углу козел и конь для прыжков, обшитые дерматином, с вылезающим поролоном. Под стеной стопка матов, серых, брезентовых, набитых ватой, именно их и перетаскивал Николай Васильевич.

Он стоял у стопки, в синем спортивном костюме, с белыми полосками по швам, и перекладывал маты, ставя их вертикально к стене, чтобы проветрились. Маты тяжелые, каждый весил килограммов пятнадцать, влажные после хранения.

Николай Васильевич брал их по одному, поднимал на ребро, ставил и брал следующий. Движения размеренные, экономные и сильные.

Увидел меня в дверях, выпрямился, вытер руки о штаны.

— Громов? Что-то ты рановато. Случилось что?

— Николай Васильевич, мне нужна помощь.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе, как смотрят люди, привыкшие работать со спортсменами, считывая осанку, тонус и состояние. Увидел, наверное, все, бледность, худобу, круги под глазами, выпирающие скулы. Но не стал спрашивать, а ждал, что я скажу.

— Мне нужен аттестованный судья по спорту, чтобы официально зафиксировать контрольные нормативы по многоборью ГТО. Для индивидуальной заявки на районные соревнования. Без протокола с подписью судьи заявку не принимают.

Я изложил это так, как излагал Степанычу, Ефимову и матери. Коротко, конкретно, без лишних слов.

Николай Васильевич сначала молчал. Взял очередной мат, поставил на ребро, прислонил к стене.

Взял следующий. Молчал не потому что думал, это он умел делать быстро, а потому что переваривал услышанное.

Пятнадцатилетний мальчик в семь тридцать утра стоит в дверях спортзала и просит помочь найти аттестованного судью для допуска на соревнования. Не лентяй, списывающий домашнее задание. Не хулиган, прогуливающий урок. Подросток с серой папкой и конкретным вопросом.