Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 33

Он видел. Как я согнулся у колоды, как кашлял в кулак, как выпрямился с побледневшим и потным лицом. Он смотрел так, как на небо перед переменой погоды, не удивленно и тревожно, а оценивающе. Облака, ветер, давление и влажность. Прогноз погоды неблагоприятный.

Я поднял колун. Поставил шестую чурку. Замахнулся. Ударил осторожнее, с коротким выдохом, не полной грудью.

Чурка раскололась. За ней седьмая. Восьмая. Дышал часто и поверхностно, чтобы не спровоцировать кашель.

На десятой чурке я остановился. Хватит на три дня. На неделю доколю завтра.

Составил поленья у стены сарая, ровно, корой наружу, как учила мать. Колун на гвоздь, за дверь.

Вымыл руки под рукомойником. Вода холодная, кожа на руках красная, в мозолях, с въевшейся березовой пылью.

В избе щи на печи, в чугунке, еще теплые. Ел медленно, без аппетита. После второй ложки снова запершило в горле, но я удержался, не раскашлялся. Допил молоко. Вымыл миску.

За окном серый вечер, короткий и сентябрьский. По репродуктору слышались вечерние новости, бодрый голос диктора, хорошая сводка по уборочной. Тополя желтые и неподвижные. Где-то вдали лаяла собака.

Осталось совсем немного до соревнований.

Глава 15

Спорткомитет

Попутка нашлась в семь утра, это был колхозный ЗИЛ-130, груженный пустыми бидонами, шел в Сердобск за комбикормом.

За рулем сидел Толик Нестеров, двадцатипятилетний парень из Покровки, в кепке набекрень и телогрейке нараспашку, из-под которой виднелась полосатая футболка. Толик улыбнулся, увидев меня у обочины, и распахнул дверцу кабины, не дожидаясь вопроса.

— Запрыгивай, земляк! В Сердобск? Я тоже, за комбикормом. Домчим за сорок минут, если Зорькин мост не развалился.

Я забрался в кабину. Толик газанул, ЗИЛ дернулся, бидоны в кузове загремели, и мы покатили по грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Кабина пахла бензином, махоркой и яблоками, на приборной панели лежал огрызок антоновки, побуревший, с отпечатками зубов.

Толик оказался из тех людей, для которых тишина представляла физическое неудобство, вроде камешка в ботинке. Он заговорил сразу и говорил не переставая.

Рассказал про комбикорм, которого в этом году завезли в половину от плана, про председателя Рябова, который «мужик хваткий, но жадный до безобразия», про невесту свою Людку из Сердобска, которая работает продавщицей в хозмаге и обещала достать ему болгарские сигареты «Стюардесса», про новый мотор, который механик Федя поставил на колхозный трактор «не тем концом, ей-богу, я бы за такое руки оторвал».

Я слушал и кивал. Толик не требовал ответов, ему хватало кивков и собственного голоса, заполняющего кабину, как радиопередача. Но на полпути, объезжая особенно глубокую яму, он вдруг покосился на картонную папку у меня на коленях и спросил:

— А ты куда с документами? В ПТУ поступаешь?

— В спорткомитет. На соревнования заявку подаю.

— На соревнования? — Толик присвистнул и посмотрел на меня с искренним любопытством. — Какие соревнования?

— Многоборье ГТО. Районные, в Сердобске.

— Ух ты! А ты чего, спортсмен?

— Готовлюсь.

— Молоток! — Толик хлопнул ладонью по рулю и расплылся в улыбке. — Нет, серьезно, молоток. Я вот в школе бегал стометровку, так чуть не помер на финише, язык на плече, а ты вон, на соревнования. А че за многоборье, это где стреляют и бегают?

Я объяснил коротко, про бег, плавание, стрельба, подтягивания, метание гранаты. Толик слушал, кивал, время от времени восклицал «ничего себе» и «а плавание это в Хопре, что ли?», а потом задумался на целую минуту, что для него являлось чем-то невероятным, и сказал серьезно:

— Слушай, это дело хорошее. Правда. У нас в деревне-то все только про покос да навоз, а ты смотри-ка, спортсмен. Давай, держись там, покажи им, что в Громовке тоже люди живут.

У молокозавода он высадил меня и пожал руку, крепко, по-взрослому, как равному.

— Удачи, земляк! Заявку-то примут, думаешь?

— Посмотрим.

— Ну, давай-давай. Обратно поеду часа в четыре, если что жди у выезда, подхвачу.

Он уехал, бидоны загремели за поворотом, и я остался один на мокром тротуаре Сердобска, с папкой в руках и тянущей болью в правом боку.

До спорткомитета четыре квартала по знакомой улице Ленина. Тротуар мокрый от ночного дождя, листья тополей прилипали к подошвам, желтые, растоптанные.

Деревья уже наполовину голые, и ветви стояли черные и мокрые на фоне серого неба, как трещины на штукатурке. Прохожих мало, все-таки осень, будний день, рабочее время. Будка «Союзпечать» с запотевшей витриной заменила летнюю тележку с газводой, и за стеклом виднелись стопки «Правды», «Известий» и «Пионерской правды» с размокшими от конденсата углами.

Здание спорткомитета располагалось в левом крыле райисполкома, со входом с торца, и я поднялся по знакомым бетонным ступеням, мимо знакомой таблички с часами работы. Коридор все тот же, узкий, с линолеумом, с зелено-белыми стенами, с запахом канцелярии и оружейного масла из глубины здания.

Стенды на стенах тоже те же, только к календарному плану добавился новый листок: «Внимание! Сроки подачи заявок на районные соревнования до 20 сентября включительно».

Дверь инспектора Ефимова вторая слева. Я постучал. Изнутри послышалось уже знакомое «войдите», тот же негромкий, усталый голос.

Кабинет не изменился с лета. Канцелярский стол с зеленым сукном, тот же черный дисковый телефон, портрет Брежнева на стене, календарь с видом Кремля, только перевернутый на сентябрь.

На столе стоял стакан с остывшим чаем и пепельница с двумя окурками вместо одного. Ефимов сидел в уже знакомом сером пиджаке и той же белой рубашке без галстука, и лицо у него было все тоже обычное, чиновничье, без какого-либо выражения.

Он поднял глаза и узнал меня. Не сразу, через пару мгновений, но узнал.

Вспомнил мальчика приходившего летом с нормативами ГТО и в пыльных штанах. Теперь я пришел осенью, в школьных ботинках с засохшей грязью, побледневший, похудевший, но с той же серой картонной папкой.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич. Я насчет заявки на районные по многоборью ГТО.

— Помню, — сказал Ефимов и кивнул на стул перед столом. — Садись.

Я сел, положил папку на край стола и развязал завязки. Три документа легли на зеленое сукно, рядом со стаканом и пепельницей. Справка из школы, медицинская справка и характеристика от колхоза «Заря», с печатью и подписью Рябова, я ее взял раньше.

Ефимов взял документы по одному. Справку из школы пробежал глазами, отложил, тут все в порядке.

Медицинскую справку посмотрел дольше, проверил дату, печать, подпись фельдшера, убедился, что формуляр заполнен правильно, и тоже отложил. Вот характеристику читал дольше всего, медленно, шевеля губами, как человек, привыкший проверять каждое слово в бумаге, лежащей перед ним. Потому что за каждое слово он нес ответственность, инспектора Ефимова, перед областным комитетом.

Положил характеристику на стол, накрыл ладонью, как карту в преферансе, и посмотрел на меня.

— Характеристика хорошая, — сказал он, и в голосе не звучало ни удивления, ни одобрения, только та же ровная, казенная интонация, с которой он разговаривал со всеми.

Я кивнул.

— Да. Обратите внимание на пункт семь положения о соревнованиях, допуск участников осуществляется на основании протокола контрольных испытаний или спортивной характеристики от коллектива физкультуры.

Ефимов откинулся на стуле, и стул скрипнул, как всегда скрипят казенные стулья, к которым никто никогда не прикручивает разболтавшиеся винты. Взял характеристику снова, поднес ближе к глазам, перечитал и положил обратно.

— Характеристика хорошая, — повторил он, и теперь в голосе появилась нотка, не сожаления, а чего-то похожего на терпеливое раздражение, — Но она распространяется на командные заявки. Пункт семь, абзац второй, для участников, заявленных в составе команд коллективов физкультуры, допускается предоставление спортивной характеристики вместо протокола. В составе команд, понимаешь? Не поодиночке. У тебя заявка индивидуальная?