Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 20

На следующее утро я встал совсем рано, в четыре утра. Петух молчал, рано даже для него.

Небо за окном темное, но не черное, июль, ночи короче, на востоке серая полоса, обещание рассвета. Воздух в избе прохладный, ночью опускался до двенадцати градусов, под одеялом тепло, без него зябко.

Я натянул штаны, рубашку, обулся в кеды. Тихо, чтобы не разбудить мать.

В сенях, на гвозде у двери, висела удочка. Я собрал ее вчера, ореховый прут, длинный, метра три, гибкий, ошкуренный и просушенный на солнце.

Леску купил в сельпо за двенадцать копеек, моток капроновой, тонкой, прозрачной, метров пятнадцать. Крючки три штуки, тройка и две четверки, семь копеек за пакетик.

Поплавок это пробка от аптечного пузырька, проткнутая гусиным пером, перо подобрал у пруда, белое, легкое, торчит из пробки как антенна. Грузило заменила дробинка, та самая свинцовая дробь из жестяной коробки на чердаке, зажатая на леске плоскогубцами.

Вся снасть обошлась в копеек тридцать и полчаса работы. В двадцать первом веке я покупал удочки за четыре тысячи рублей и катушки за шесть. Здесь хватило орехового прута и пробки от пузырька.

Наживка. Вечером, перед сном, я вышел за сарай с консервной банкой и вилкой, копал червей. Земля за сараем жирная, черная, влажная от стока с крыши, там полно червей.

Десяток крупных, красных, подвижных, спрятанных в сырой земле в банке. Хватит на два-три часа.

Банка в кармане, удочка на плече, ведрышко привязано к поясу, так и вышел за калитку. Деревня спит.

Ни одного огня в окнах, ни одного звука, только собака Митрича гавкнула спросонья и затихла. Роса тяжелая, холодная, кеды промокли на первых же десяти метрах, штанины потемнели до колен.

Бежать до реки я не стал. Рыбалка не тренировка, это дело тихое, неторопливое, к воде надо подходить спокойно, без топота и без пыхтения. Шел быстрым шагом, три километра за двадцать пять минут.

Дорога знакомая, каждая кочка и колея уже известны. По обе стороны скошенные поля, валки сена, запах сладкий и густой, в предрассветной сырости особенно сильный. Перепелка в траве кричала «пить-пиль-вить», единственный звук, кроме моих шагов.

Хопер в этот час неузнаваемый. Днем шумный, с плеском, с криками мальчишек на обрыве.

Предрассветный тихий, как в церкви. Вода зеркальная, неподвижная, темная, с легким паром над поверхностью.

Пар стелился у самой воды, белый, невесомый, цеплялся за ивовые ветви, висел над тихими заводями. Другой берег едва виден, я различал контур обрыва и силуэты кустов.

Тишина не полная, с еле слышными звуками: бульканье у камней, шорох камыша, всплеск рыбы на середине реки, негромкий, ленивый, кольца расходятся по воде в тумане.

Место я присмотрел заранее, тихую заводь выше по течению, в пятидесяти метрах от деревенского пляжа. Здесь Хопер делает поворот, и у внутреннего берега затишье.

Течение почти нулевое, дно илистое, глубина метра полтора. Над водой нависла ива, ствол наклонный, корни подмыты.

Под корнями тень, ил и коряги. Классическое место для плотвы, пескаря, окуня, мелкая рыба стоит в тени, у дна, ждет корма.

Я сел на берег, на корневище ивы, шершавое, узловатое, удобное, как скамейка. Размотал леску, насадил червя, крупного, красного, он извивался на крючке, закручивался восьмеркой.

Забросил тихо, без плеска, маятником, от себя и вперед. Поплавок лег на воду, пробка белела на темной поверхности, перо торчало из него, как мачта из кораблика.

Грузило утянуло крючок на дно. Леска натянулась, провисла и замерла.

Теперь ждать.

Рыбалка это про ожидание. Девяносто процентов времени нужно сидеть, смотреть на поплавок и слушать воду. Только десять процентов действовать.

Как в стрельбе, долгая подготовка, короткое действие. Или как в фехтовании, минуты выжидания, секунда укола.

Рассвет наступал медленно. Серая полоса на востоке порозовела, расширилась, небо над лесополосой стало оранжевым, потом золотым.

Туман над рекой тоже порозовел, подсвеченный снизу, он стал похож на дым от далекого костра. Первый луч солнца прорезал верхушки тополей и упал на воду, полоса света, яркая, слепящая, от берега до берега.

В этой полосе виднелась рябь на воде, мошка, кружащая над поверхностью, и всплеск, крупный, сильный, с брызгами.

Жерех? Голавль? Крупная рыба бьет мелочь на рассвете, выходит на мелководье, глушит ударом хвоста.

Поплавок дрогнул. Легко, едва заметно, перо наклонилось на градус и вернулось.

Потом еще раз. Рыба пробует наживку, тычет носом, обнюхивает, не берет. Мелкая, осторожная.

Я не двигался, не дышал. Удочка в руке, пальцы на удилище расслаблены, как на спусковом крючке, не надо сжимать или давить, надо ждать.

Поплавок ушел. Резко, уверенно, пробка нырнула, перо скрылось под водой, леска натянулась.

Подсечка, короткое, мягкое движение кисти вверх и чуть на себя, без рывка. Есть.

Удилище согнулось, в руку передалась вибрация, живая, трепещущая, упругая. Рыба на крючке, тянет вниз и в сторону, к корягам, туда нельзя, запутается и оборвет.

Я повел вверх и к берегу. Ореховый прут гибкий, пружинит, амортизирует рывки.

Из воды показался бок рыбы, серебристый, с темной спинкой. Плотва.

Граммов сто пятьдесят — двести, крупная для Хопра, ладонь с хвостом. Вытащил на берег, снял с крючка, осторожно, мокрую, скользкую, бьющую хвостом. Опустил в алюминиевое ведерко, с крышкой, принесенное из дома.

Насадил нового червя. Забросил. Четыре минуты и опять поклевка.

Теперь мелкий пескарь, граммов тридцать, пестрый, с усиками. Тоже пошел в ведерко.

Еще заброс. Попалась плотва, меньше первой. Затем окунь, полосатый, колючий, плавники растопырены, пасть жадная, крючок заглотил глубоко, пришлось доставать пальцами, осторожно, чтобы не порвать губу.

За полтора часа я поймал одиннадцать рыб. Четыре плотвы, пять пескарей, два окуня.

Я разложил их на траве, прикинул на вес, грамм семьсот, может, восемьсот. Восемьсот граммов речной рыбы это сто сорок граммов чистого белка.

Если варить, будет меньше, граммов сто десять — сто двадцать, часть уходит в бульон. Но и сто двадцать это две дневные нормы белка для подростка. За полтора часа, бесплатно.

Солнце поднялось, туман рассеялся, клев ослаб, рыба ушла на глубину, в тень. Я смотал удочку, собрал улов в ведерко, залил водой. Обратно пошел быстрым шагом, ведерко позвякивало в руке, рыба плескалась внутри.

Дома я оказался в шесть тридцать. Мать уже встала, возилась в сенях. Я поставил ведерко на крыльцо.

— Мам, смотри.

Она вышла. Посмотрела в ведерко, там шевелилась рыба, плотва поблескивала боками, окунь растопырил плавники. Мать подняла глаза на меня. Не удивленно, скорее, недоверчиво.

— Где взял?

— На Хопре. Удочку вчера сделал.

— В четыре утра ходил?

— Да.

Пауза. Она смотрела на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу.

Я почти физически видел, как работает калькулятор в ее голове.

Эта рыба бесплатная. Яйца можно не тратить, а продать.

Рубль двадцать за десяток, два десятка в неделю это два сорок. В месяц девять рублей шестьдесят. Девять рублей шестьдесят на ровном месте, из ничего, из орехового прута и пробки от пузырька.

— Ладно, — сказала она. Деревенское «ладно» это универсальный ответ на все, что не вписывается в привычный порядок, но и не вредит ему.

Она забрала ведерко, ушла в сени. Через десять минут послышался стук ножа по доске, мать чистила рыбу.

Чешуя мелкая, серебристая, разлеталась по столу, прилипала к пальцам, к клеенке, к ножу. Потроха в миску, курам. Головы в чугунок, на уху. Тушки в муку и на сковороду, на постном масле.

К семи утра запах жареной рыбы наполнил избу. Не ресторанный, не утонченный, простой, грубый, маслянистый, с привкусом муки и речной тины. Но это белок. Горячий, свежий, животный белок, которого в этом доме давно не видели.

Мать поставила на стол сковороду, черную, чугунную, тяжеленную, с деревянной ручкой, обмотанной проволокой. В сковороде лежали шесть рыбин, обжаренных до золотистой корки.