Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 157

– Громов. Зайди.

Я вошел в тесный кабинет, с одним столом и двумя стульями, протокол лежал развернутым посередине, испещренный пометками красным карандашом.

Тишин посмотрел на меня прямо, без предисловий, тем взглядом, каким смотрел еще в первый день сборов в Подольске год назад, только на этот раз задержался не на секунду дольше обычного, а на добрых пять.

– По сумме трех дней ты идешь впереди. Фехтование, стрельба, конкур твои. Бег и физика Карпенко. Комиссия рассмотрит протокол на следующей неделе, окончательное решение не за мной одним, но мой доклад пойдет с рекомендацией в твою пользу.

Затянувшаяся пауза.

– Третьим номером в команду на Монреаль по доброй воле никого не берут просто так это позиция ответственности, случись что с основным составом, ты выходишь на замену без права на ошибку от недостатка опыта. Я это учитываю. Но результат есть результат, три дня ты показал именно то, что комиссии нужно увидеть перед докладом.

Я не нашелся, что ответить сразу.

– Идите, готовьтесь к отъезду домой, – закончил Тишин, вернувшись к протоколу на столе, тем самым жестом, каким давал понять, что разговор окончен. – Решение придет письмом через областной спорткомитет, как обычно. Ждите.

Я вышел в коридор, где у окна дожидался Никитин, сложив руки на груди с той же неизменной невозмутимостью, с какой ждал итогов каждого крупного старта за последние пять лет.

– Ну, что там? – спросил он коротко.

– Доклад пойдет с рекомендацией. Окончательное решение не за ним.

Никитин кивнул один раз, медленно, без улыбки, но с тем выражением, какое появлялось у него только в редкие моменты. Не восторг, а глубокое, почти неощутимое со стороны удовлетворение человека, чья работа, растянутая на годы, наконец подошла к моменту, ради которого затевалась с самого начала.

– Значит, ждем письма, – сказал он. – Как всегда.

Глава 16Комиссия

Письмо из союзной федерации, подтверждающее рекомендацию Тишина, пришло в конце января, короче предыдущих, всего один абзац, подписанный тем же заместителем председателя, что отвечал на первый запрос еще прошлым летом. Суть в том, что кандидатура рассмотрена, включение в состав кандидатов на замену для Игр XXI Олимпиады в Монреале одобрено предварительно.

Окончательное утверждение за пределами компетенции федерации, требуется прохождение установленной процедуры оформления выезда за границу для участия в международных соревнованиях особой значимости.

Никитин прочитал письмо в кабинете облспорткомитета, отложил, снял очки и потер переносицу, тот самый жест, что предвещал долгий разговор.

– Радоваться пока рано, – сказал он. – «Установленная процедура» это не одна бумага, это целая цепочка. Готовься, дальше пойдет медленнее, чем все, через что мы уже прошли.

Конечно, он оказался прав. Первым делом меня вызвали не в облспорткомитет, а в горком комсомола. Отдельным письмом, с указанием явиться к секретарю по идеологической работе, некоей Валентине Игнатьевне, курировавшей выездные дела молодежи по линии комсомола.

Кабинет на третьем этаже здания горкома, с портретом на стене и графином воды на приставном столике. Валентина Игнатьевна, женщина лет сорока пяти, в строгом костюме, разложила перед собой мое личное дело, то самое, что собирали еще с весны, с характеристиками, справками, копией диплома об окончании ПТУ.

– Товарищ Громов, – начала она, не поднимая глаз от папки, – процедура оформления выезда за рубеж на соревнования особой международной значимости требует прохождения через партийно‑комсомольскую комиссию по выездным делам. Для члена ВЛКСМ это означает собеседование здесь, в горкоме, прежде чем документы пойдут дальше, в райком партии на окончательное утверждение.

– Что за собеседование?

– Проверка политической грамотности и общей осведомленности о международном положении, – сказала она тем же спокойным голосом, каким читала бы инструкцию по технике безопасности. – Формальность для добросовестного комсомольца, но формальность обязательная. Вопросы касаются истории страны пребывания, текущей международной обстановки, отношений СССР с Канадой на современном этапе. Собеседование назначено на четверг, в десять утра.

Вышел из кабинета с ощущением, будто самый простой из пройденных этапов внезапно обернулся новым, незнакомым испытанием, к которому ни тир, ни манеж, ни фехтовальная дорожка не готовили ни капли.

Вечером на тренировке у Крюкова, между сериями бегового интервала, я рассказал о собеседовании. Крюков, устанавливавший секундомер заново, хмыкнул с той иронией, что успела стать привычной за последние месяцы бюрократических хождений.

– Экзамен по истории коммунистического движения Канады, значит, – сказал он. – Ну что, готов рассказать про франко‑канадский вопрос?

– Понятия не имею, что там за вопрос.

– Вот и я не имею, – Крюков пожал плечами. – Но раз спрашивают, значит, кто‑то когда‑то решил, что без этого знания советский спортсмен опозорит родину на трибунах Монреаля. Логика неисповедима, как и весь остальной путь твоих документов.

В среду, накануне собеседования, Никитин привез из Пензы отпечатанную на машинке справку о международном положении, раздобыл через знакомого лектора общества «Знание», читавшего политинформации при облспорткомитете. Справка на трех страницах, с датами, фамилиями канадских политиков, кратким изложением истории олимпийского движения и текущего состояния советско‑канадских отношений.

– Прочти дважды, – сказал он, вручая листы. – Не зубри дословно, просто пойми общую канву. На таких собеседованиях цель не поймать на незнании конкретной даты, они хотят убедиться, что человек в целом понимает, куда едет и зачем. Отвечай спокойно, без запинок, без излишней уверенности, золотую середину найти несложно, если не паниковать.

Собеседование в горкоме прошло в присутствии трех человек, Валентины Игнатьевны и двух незнакомых мужчин в одинаковых серых костюмах, представившихся коротко, по фамилии, без должности, что само по себе говорило о принадлежности к ведомству, название которого не принято афишировать в подобных кабинетах.

Вопросы касались истории Олимпийских игр, роли СССР в олимпийском движении, отношения к канадскому правительству на текущий момент, общих сведений о стране, климат, население, официальные языки. Я ответил на большинство ровно, по справке Никитина, запнулся только на вопросе про франко‑канадское движение в Квебеке.

Я о таком прежде не слышал вовсе, но выкрутился общей фразой о многонациональном составе населения страны, что удовлетворило комиссию, судя по отсутствию дальнейших уточняющих вопросов.

– Достаточно, – сказала Валентина Игнатьевна, делая пометку в протоколе. – Собеседование пройдено удовлетворительно. Документы направляются в райком партии на утверждение выездного дела.

Вторым этапом оказался райком партии, не потому что я состоял в партии, а потому что процедура для выездов особой значимости требовала утверждения именно на этом уровне, независимо от партийной принадлежности самого выезжающего. Так объяснил секретарь райкома по идеологии, невысокий мужчина с усталым лицом человека, разбирающего десятки подобных дел одновременно.

Заседание комиссии по выездным делам назначили на конец февраля, коллегиальное, не персональное собеседование. Туда вызывали сразу нескольких кандидатов на разные международные поездки, от делегатов молодежных фестивалей до тренеров, сопровождающих спортивные сборные.

Я сидел в приемной битый час, дожидаясь очереди, разглядывая остальных вызванных. Молодую женщину с папкой документов на поездку в Болгарию по линии профсоюза, пожилого инженера, оформлявшего командировку на завод в ГДР, студента с гитарным чехлом, судя по разговору с секретаршей, участника фестиваля молодежи.

Когда меня вызвали, я зашел в зал заседаний. Встал перед длинным столом, за которым сидело человек семь, среди них узнал только секретаря по идеологии да ту самую Валентину Игнатьевну из горкома, приехавшую специально засвидетельствовать положительный итог прошлого собеседования.