Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 13

Закрепил суровой ниткой в двадцать витков, сверху полоска бересты, содранной с чурбака у поленницы, обмотанная до гладкости. Рукоять обмотал тряпкой, для хвата, чтобы не скользила в потной ладони.

Итого получилось, длина сто десять сантиметров, вес около пятисот граммов, баланс смещен к первой трети. Не шпага. Но ближе к шпаге, чем любая обычная палка.

Я взял ее, встал в стойку. Правая нога впереди, левая сзади, на расстоянии полутора стоп, развернута под сорок пять градусов.

Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, между ног. Правая рука со шпагой впереди, локоть согнут, кисть на уровне солнечного сплетения.

Острие направлено в воображаемую мишень, бревно амбарной стены с сучком на уровне груди. Левая рука за спиной, для баланса, поднята, кисть расслаблена.

Начал с базовых действий. Прямой укол, выпрямление руки, шаг правой ногой вперед, выпад.

Раз. Возврат в стойку, правая нога назад, рука сгибается, острие на линии.

Два. Снова укол. Раз. Возврат. Два. Темп медленный и контролируемый. Важна не скорость, а траектория. Рука должна идти по прямой, без петель, без раскачки, кисть как поезд на рельсах, от точки А до точки Б кратчайшим путем.

Детское тело неожиданно хорошо подошло для фехтования. Легкое, гибкое, с быстрыми рефлексами, с мягкими суставами.

Выпады получались глубже, чем я делал в тридцать семь лет, передняя нога уходит далеко, задняя пружинит, растяжка позволяет.

Проблема только в силе хвата. Пальцы слабые, при серии из десяти уколов кисть устает, шпага начинает гулять.

Хват то, что нужно качать отдельно, например сжимать теннисного мяча. Правда, теннисного мяча нет.

Есть резиновый мяч, маленький, литой, с облупившейся краской, нашел под крыльцом. Детская игрушка.

Подходит, если сжимать в кармане в течение дня, левой и правой попеременно, по сто сжатий на каждую руку. Укрепляет сгибатели пальцев и предплечье.

Затем я перешел к защитам. Четвертая защита, перевод клинка влево, перекрытие внутренней линии.

Шестая защита вправо, наружная линия. Круговая четвертая, обвод вокруг воображаемого клинка противника и возврат в позицию.

Все перед бревенчатой стеной, все в тени амбара, в четыре пятьдесят утра, под стрекот кузнечиков и далекое мычание коровы.

Партнера нет, это главная проблема фехтовальщика-одиночки. Стена не атакует, не финтит, не меняет дистанцию.

Работа с тенью это техника, но не тактика. В Москве я тренировался с живыми спарринг-партнерами, с электрофиксацией уколов, на дорожке длиной четырнадцать метров и шириной два.

Здесь только стена амбара и палка из орешника. Но технику клинком можно ставить и так, в одиночку. Траектория руки, работа пальцев, переключение защит, автоматизм базовых действий. Тактика придет позже, когда появится живой противник.

Двадцать минут это сто уколов, пятьдесят защит, и двадцать выпадов с шагом. Рука горела от предплечья до плеча, пальцы побелели на рукояти.

На сегодня достаточно. Перетренировка кисти это тендинит, воспаление сухожилий, заживает месяцами. Лучше меньше, но каждый день, чем больше, но через боль.

Я прислонил шпагу к стене. Повернулся и замер.

Тетя Паша. Прасковья Тимофеевна. Стояла у забора между дворами, в ночной кофте, в платке, в калошах на босу ногу, с пустым ведром в руке. Видимо, вышла к колодцу за водой. И увидела меня.

Выражение лица ее трудно описать. Не испуг, не удивление. Оцепенение.

Рот чуть приоткрыт, глаза за очками круглые и неподвижные. Она смотрела на меня, на тощего подростка в сатиновых штанах, мокрого от пота, с самодельной шпагой у стены амбара в пять часов утра, и не могла подобрать к увиденному ни одну из привычных категорий.

«Блажь» слишком мягко. «Тронулся умом» слишком страшно. «Играет» не похоже, дети так не играют, с такой сосредоточенностью, с такой монотонностью, без звука, без азарта, как будто делает работу.

Я кивнул ей. Спокойно, как трактористу на дороге.

— Доброе утро, тетя Паша.

Она не ответила. Перехватила ведро, развернулась и пошла к колодцу. Спина прямая, шаг быстрый. Калоши шлепали по утоптанной тропинке.

К вечеру вся деревня узнает. Лешка Громов до рассвета бегает с мешками на ногах и машет палкой у амбара.

Тетя Паша добавит подробностей, она умеет, и к завтрашнему утру версия «что-то с головой» перейдет из разряда предположений в разряд медицинских фактов. Мать придет с работы с поджатыми губами.

Колька Рябов получит новый материал для комментариев. Одноклассники новый повод для насмешек.

Я подобрал шпагу, утяжелители и вошел в дом. Умылся под рукомойником, вода ледяная, из колодца, кожу сразу стянуло.

Переоделся в рабочее, штаны, рубашка, на ноги кирзовые сапоги, те, из-под кровати. Съел оставшуюся от ужина кашу, холодную, из чугунка, запил молоком.

Без четверти шесть. Через пятнадцать минут надо на покос.

Тело ныло от бега и фехтования, бицепсы подрагивали, икры как деревянные. На крыльце, у перил, висели утяжелители, мокрые, с песком.

Сохли на солнце, которое уже поднялось над крышей правления. Бечевка закрутилась в спираль. На штанине песчинки, приклеившиеся к мокрому сатину.

Нелепо. Но вроде работает.

Сенокос начинался в шесть тридцать. Не потому что кто-то назначил, а потому что того трава требует.

Косить надо по росе, пока стебли влажные, пока коса идет легко, срезает чисто, без рваных краев. К восьми роса высохнет, трава встанет жестко, и работа из тяжелой превратится в каторжную.

Это знал каждый ребенок в Громовке. Это не знал только я, до вчерашнего дня, пока Степаныч не объяснил одной фразой: «По росе косим, по жаре гребем, по вечеру стогуем». Вся наука в девяти словах.

На покос вышла почти вся деревня. Двадцать три двора, от каждого по одному-два человека, кто может держать косу или грабли.

Старики, женщины, подростки. Колхозный сенокос не просьба и не приглашение, а трудовая обязанность, трудодни, запись в ведомость, которую мать ведет в конторе.

Не вышел без причины, получи отметку, вычет и тяжелый разговор с бригадиром. Мне удалось отлынивать только несколько дней, пока не получил справку от фельдшера.

Анна Ивановна дала мне справку на три дня после обморока на поле, я отлежал всего несколько дней. Даже этого слишком много.

Каждый пропущенный день это разговоры и косые взгляды, «Нина, а чего Лешка-то отлеживается, других мальчишек не хуже».

Глава 7

Сенокос

Луг находился за деревней, в пойме Хопра, двадцать минут пешком. Шли по тропке через поле, гуськом, в утреннем тумане.

Впереди Степаныч, за ним мужики, за мужиками женщины и подростки. Каждый нес косу на плече, лезвием вверх, рукояткой вниз, как винтовку на марше.

Косы у всех разные, у Степаныча литовка, большая, с длинным полотном, остро наточенная, со следами отбивки молотком на лезвии. У баб поменьше, полегче. У подростков еще меньше, детские, с укороченным косовищем.

Мне досталась Лехина коса. Косовище березовое, гладкое, отполированное ладонями, с двумя рукоятками, нижней, вставленной в древко, и верхней, на уровне груди.

Полотно сантиметров пятьдесят, узкое, с темными пятнами на лезвии, старое, много раз точенное, много раз отбитое, но еще острое. К косе прилагались брусок для правки, серый, плоский, в чехле из мешковины, заткнутом за пояс, и деревянная бабка с молотком для отбивки, оставленная у кромки луга.

Луг ровный, широкий, в утреннем тумане похожий на озеро. Трава по пояс, густая, с метелками тимофеевки, клевером, мышиным горошком.

Роса лежала на каждом стебле, каждом листе, каждом цветке, тяжелая, холодная, ноги промокли до колен в первую же минуту. Воздух сырой, свежий, с запахом мяты и чего-то медового, скорее всего, донника, чьи желтые соцветия торчали над травой, как свечки.

Над лугом висел легкий и низкий туман, он цеплялся за верхушки трав и медленно отступал к реке. Тишина особая, утренняя.