Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 120

Ставил его на сто восемьдесят ударов и заставлял меня бежать по манежу в такт щелчкам, попадая шагом в удар. Первые тренировки я постоянно сбивался, шаг не ложился в темп метронома, был реже.

Через месяц стал попадать, частота выросла, шаг укоротился и участился, торможение на каждом шаге ушло.

К концу декабря пошли первые сдвиги.

Не резко, бег ведь не фехтование, в нем нет внезапных скачков, тело перестраивается медленно, неделя за неделей. Но цифры в тетради поползли в нужную сторону.

Полтора километра, стоявшие два года на отметке четыре сорок четыре, к концу декабря я пробежал на контрольной за четыре тридцать девять. Через месяц, в конце января за четыре тридцать пять.

И главное появился финиш. На контрольном забеге в конце января Никитин поставил мне соревнование.

Пустил бежать полтора километра против Дягилева, того самого, что ездил с нами в Горький и бегал заметно сильнее меня. Год назад Дягилев обошел бы меня на финише без вопросов.

Теперь, на последних трехстах метрах, когда Дягилев пошел в свой финишный рывок, я ответил тем же. Не ровным накатом, как раньше, а взрывным выходом, тем самым, что наработал ударным методом и силовой. Догнал его и обошел на последних метрах.

Воеводин стоял на финише с секундомером. Когда я пересек линию первым, он опустил секундомер, посмотрел на цифры, потом на меня и снова на цифры.

– Четыре тридцать пять, – сказал он. – И Дягилева достал на финише. Дягилев у меня полтора километра за четыре тридцать бегает, призер области. А ты его на финише смог взять.

– Так уж получилось, Михаил Ефимович. – тяжело дыша, ответил я.

Воеводин помолчал и пожевал губами под седыми усами.

– Силовая, говоришь. Прыжки эти с тумбы… – Он покачал головой. – Тридцать лет бегунов гоняю по‑старому. А тут пацан со штангой и с прыжками за три месяца финиш себе поставил, какого у него отродясь не было. – Он сунул секундомер в карман. – Ладно, признаю. Расскажешь мне потом про этот ударный метод толком. Может, и других так попробую учить.

– А что тут рассказывать? Это Верхошанского метод, Михаил Ефимович. В сборниках есть, в областной библиотеке.

– Верхошанского. – Воеводин кивнул, запоминая фамилию. – Надо же. А я и не слыхал.

К началу февраля, перед самым выездом в Горький, бег вышел у меня из положения слабейшего вида. Он еще не стал сильнейшим, стрельба, конкур и фехтование оставались впереди него, но перестал быть ямой, в которую соперники сливали меня на финише.

Четыре тридцать три на полтора километра, с финишным рывком, который теперь у меня появился. Голубев на прошлом первенстве обошел меня в беге на семнадцать секунд. С таким бегом, как сейчас, он бы у меня столько уже не взял.

Никитин во время последнего разбора перед Горьким свел цифры по всем пяти видам и посмотрел общую картину.

– Шпага твое сильное оружие. Бег вышел из слабых сторон, теперь ты вооружен финишем. Стрельба, конкур, плавание под контролем. – Он закрыл тетрадь. – Год назад ты ехал в Горький с плохим фехтованием шпагой и с провисающим бегом. Сейчас едешь без этих слабостей. Пять ровных дисциплин, две из них стрельба и конкур, на голову выше многих. Это другой Громов, уже не прошлогодний бронзовый. – Он посмотрел на меня поверх очков. – В Горьком мы будем охотиться за золотом и за мастером. Голубев и Терентьев тебя таким еще не видели.

За окном тренерской стоял конец зимы, рано темнело. Никитин неторопливо сматывал левой рукой провод секундомера. До Горького оставалось две недели.

Но у меня оставалось еще кое‑что, надо добить.

Пистолет я вел у Харченко с осени, параллельно с винтовкой, и давалось это тяжело.

На юниорских стартах иы стреляли из винтовки, лежа, с упора, по неподвижной мишени. Тут я держал свои сорок семь‑сорок восемь без труда, винтовка давно шла в руку.

Но взрослая программа, союзная и олимпийская, уже давно держалась на пистолете. малокалиберный Марголина, дистанция двадцать пять метров, стойка стоя на одной вытянутой руке.

Мишень поворачивается лицом на три секунды, уходит боком на семь, двадцать выстрелов в четырех сериях. На каждый выстрел дается те самые три секунды появления и ни мгновением больше.

Винтовочная неторопливая работа с упора, с долгой задержкой дыхания и поиском центра, тут не годилась совсем. Три секунды не ждут.

Первое время, еще осенью, я выбивал из пистолета двадцать‑тридцать очков за серию из пятидесяти, позорный для меня уровень, на котором я не стрелял с прошлой жизни. Винтовочная школа мешала, я ловил центр и держал, как привык, а мишень уходила раньше, чем я успевал дожать спуск.

Харченко вбивал в меня другой принцип, пистолетный, скоростной. Не ловить центр и терять время, а проводить стволом через мишень и спускать крючок в момент прохождения.

В общежитии я работал с самодельным деревянным тренажером, черный квадрат на пружинной задвижке, который Харченко смастерил мне заранее. Каждый вечер по сотне подъемов руки к повороту квадрата, под щелчок задвижки, который мне отбивал Архипов, читая свой учебник по плаванию.

К зиме, через год работы, пистолет вышел с провального уровня на средний. Я уже делал пятьдесят‑шестьдесят очков за серию вместо двадцати.

Это уже второй разряд по пистолету, не позорный уровень новичка, но все равно недостаточно. К взрослому зачету, тем более к союзному уровню, этого не хватало.

И вот зимой, готовясь к Горькому, я добавил в пистолет то же, что и в бег. Методы, опередившие свое время, поданные Харченко как где‑то вычитанные и опробованные.

Я начал с холостого тренажа в объеме, какого в советской пистолетной школе тех лет еще не давали. Тренеры считали, что настрел решает. Мол чем больше боевых патронов, тем лучше стрелок.

Я оспорил эту аксиому, основной объем работы перенес на холостые без патронов, на подъем руки и обработку спуска, а боевой настрел оставил как проверку. На каждый боевой выстрел десять холостых подъемов, отработка движения и спуска без выстрела.

Это чтобы поставить движение чисто, не отвлекаясь на отдачу и на результат пробоины. Харченко поначалу хмыкнул, настрел‑то где? но согласился попробовать, когда я объяснил.

Рука запоминает движение одинаково, что с выстрелом, что без. А так можно сделать в десять раз больше повторов за то же время, не дергая крючок на ожидании выстрела.

Во‑вторых работа с дыханием и пульсом под скоростной выстрел. На винтовке я стрелял в паузе между ударами сердца, на долгой задержке, тут это не годилось.

Три секунды мало для долгой задержки. Я перестроил дыхание под скоростной режим.

Ствол поднимается на полувыдохе. Короткая задержка ровно на те три секунды поворота мишени.

Спуск на проходе через центр, до того как сердце ударит и качнет мушку. Не подгонять выстрел под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.

Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.

Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.

Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.

Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.

Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.

Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.

Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.

Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.

В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.