Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 116

– Да так и есть, – подтвердил я. Так оно и было.

– Значит, ставим выносливость кисти под вес, который тяжелее боевого. Это месяцы работы, не недели. Второе техника шпаги, отдельная от рапирной, будем изучать заново. Третье перенос техники в живой бой, против клинка, не на стенке. По порядку, не перескакивая. Перескочишь этап, получишь вторую бронзу.

Физику кисти мы начали немедля, когда сошел снег и стало можно работать с открытым окном в зале, чтобы не задыхаться от нагрузки в духоте.

Лев Борисович с Никитиным расписали отдельный блок, после основной тренировки, каждый день по двадцать минут, на кисть и предплечье, под весом тяжелее боевой шпаги. Никитин достал из старого инвентарного шкафа тренировочный клинок с тяжелой гардой, навинтил на нее свинцовую насадку, и шпага стала весить килограмм с лишним, почти вдвое тяжелее боевой.

Эту утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке в боевой стойке, на время. В первый день всего сорок секунд, рука падала сама, предплечье сводило судорогой.

Лев Борисович стоял рядом с секундомером, как Крюков когда‑то в первый день в спортзале ПТУ и записывал время. Через неделю я держал минуту.

Через две недели полторы минуты. К концу мая три минуты на вытянутой руке, без дрожи в острие.

Потом пошли уколы утяжеленной шпагой в мишень на стене, не на технику, а для развития выносливости. Сто уколов подряд, рука между уколами не опускается, держит клинок на весу.

Кисть к концу этой сотни горела ровным жгучим жаром и это знакомое ощущение. Так же горели ладони в слесарной мастерской ПТУ от напильника, сотни движений за час, нажим на ходе вперед.

Только теперь жгло не там, где я держал напильник, а глубже, в тех мышцах предплечья, что ведут острие на длинной руке и держат его в линии.

К физике добавились эспандер и пластилин. Эспандер кистевой Никитин дал жесткий, армейский, тугой, сказал делать по двести сжатий каждой рукой утром и вечером.

Первые дни пальцы к ночи не разгибались до конца, я отмачивал их в горячей воде в умывальной. Пластилин Лев Борисович принес сам, кусок, серый, заскорузлый, велел разминать по вечерам пальцами вооруженной руки, для развития мелких мышц. Тех, что ведут острие тонко, не грубой силой, а чувством.

Я сидел вечерами за столом в комнате на Кирова и мял пластилин, пока Архипов читал свой учебник по плаванию и щелкал, как и зимой, моим стрелковым тренажером, когда я переходил к пистолету.

К июню кисть переменилась. Утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке пять минут. Боевая после нее ложилась в руку легкая, как рапира.

Во время длинного боя из восьми поединков кисть больше не горела к четвертой схватке, острие держало линию до последнего укола в последнем бою.

Технику шпаги ставили параллельно с физикой, не дожидаясь, пока кисть дойдет до конца, по средам у Льва Борисовича в зале и по выходным отдельными занятиями, которые Никитин выкроил в плане за счет легких дней.

И вот тут, на технике, проявилось то, что я хотел скрыть, но Лев Борисович и Никитин сразу заметили.

На рапире я отработал целый год, и сделал это хорошо. Контратака в темп, провал атаки и встреча на возврате, слияние защиты с ответом в один темп, все это я в свое время принес из той, прошлой жизни, где фехтовал не один десяток лет.

Только фехтовал я там шпагой. Пятиборье в будущем всегда проводилось шпагой, рапиры в нем нет.

Когда в новой жизни, полтора года назад, меня поставили на рапиру по упрощенной юниорской программе, а упрощали ее везде, в районе и на области, я использовал свои навыки шпаги для рапиры. Обрезал навыки под правила, приоритет атаки, которого нет на шпаге, поражаемый корпус и легкий клинок.

Это была шпага, сжатая под рапиру. И сжатая удачно, рапира давалась мне легко, я не проигрывал боев на областных и зональных соревнованиях.

Теперь, на шпаге, сжимать ничего не требовалось. Можно разворачивать арсенал целиком, со всеми навыками, которые я знал из прошлой жизни.

Беда только в том, что новое тело их почти забыло.

Год работы на рапире въелся в молодые мышцы несмываемой привычкой. Рука сама шла в корпус и не прикрывала кисть, на рапире кисть не поражается, там это незачем.

Рука сама работала в таком приоритете, не закрываясь на контратаке. На рапире приоритет атакующего прощал открытую контратаку, на шпаге за нее приходилось платить двойным уколом.

Шпажные движения, которые в прошлой жизни намертво сидели в мышечной памяти взрослого пятиборца, в этом теле приходилось ставить заново, поверх слоя навыков работы на рапире. Головой я их знал все до единого. Тело должно было вспоминать с трудом, один за другим.

Вот это и оказалось настоящей работой. Не выучить заново, а вспомнить навыки и перенести в новое тело.

На первом же занятии по чистой технике, в начале мая, я показал Льву Борисовичу укол в руку с оппозицией. Не в первом приближении, как он наскоро ставил мне утром перед Горьким, а полностью, с переводом, захватом чужого клинка в свою линию и закрытием собственной кисти гардой в момент укола. Лев Борисович остановил занятие на середине.

– Стоп. – Он опустил свою шпагу. – Это ты откуда взял?

– Сам пробую. – Я ответил, как и приготовился. – Я изучил, как Кузьмин меня в Горьком достал. Запомнил его движение, дома разложил по частям.

– За два месяца после Горького ты разложил по частям движение мастера‑шпажиста? И теперь делаешь его мне? Причем так чисто делаешь.

– Через раз выходит, но не всегда.

Это была правда, и за нее можно держаться. В памяти остались знания приема целиком, безошибочно.

Тело выполняло его через раз, спотыкаясь на рапирной привычке открыть кисть. Но Лев Борисович видел все полностью, опытным глазом.

Он увидел, что юный пятиборец, у которого за плечами месяц шпаги и провал в Горьком, вдруг показывает движение, которое его собственные шпажисты в ДЮСШ ставят за два‑три года.

Он не поверил в мое объяснение. Так же, как не поверил Зубов в первый день на стадионе «Труд» и удивился Крюков и конечно же не поверил Никитин в коммуналке на Карла Маркса. Но, как и все они, допытываться не стал. Постоял, посмотрел на меня поверх своей шпаги долгим взглядом, и сказал только:

– Ну, разложил так разложил. Отрабатывай до восьми из десяти. Через раз мне на дорожке не нужно.

Я старался контролировать свои навыки. Это важнее всего, не вывалить весь арсенал разом.

Внезапный мастер шпаги из ниоткуда не прошел бы даже у привыкшего ко мне Льва Борисовича, не говоря уже о Никитине, который и так знал про меня больше, чем говорил. Я выдавал по одному приему в неделю‑полторы, и каждый обставлял одинаково.

Попробовал, разложил по чужому бою, увидел у соперника или вспомнил из книжки. Прием за приемом, неделя за неделей, я переносил в эту реальность то, что помнил из прошлой жизни.

Укол в руку с оппозицией. Ремиз, то есть повторный укол без возврата руки. Батман с переводом на длинной шпажной дистанции.

А еще действие второго намерения, то есть вызвать чужую атаку нарочно открытой линией и взять ее на контртемп, с обязательным закрытием, чтоб не словить двойной. Работу на дальней дистанции, где длинный выпад идет в открывающуюся кисть противника, в ближайшую цель, раньше, чем тот достанет тебя.

Никитин на разборах смотрел, как растет уровень моего фехтования и записывал в блокнот короткие пометки. Однажды, не поднимая глаз от страницы, сказал ровным голосом:

– Ты эти приемы не пробуешь, Громов. Ты их вспоминаешь.

Я промолчал. Отвечать тут было нечего, любое слово прозвучало бы хуже молчания.

– Я тебя про это спрашивать не буду, – продолжил Никитин, с тихим шелестом перевернув страницу блокнота. – Мы с тобой про это договорились полтора года назад, у меня дома. Откуда это у тебя, это твое дело. Мне важно одно, к следующему соревнованию твоя шпага должна быть как у Д'Артаньяна. Так что вспоминай быстрее. Время есть, но его не так много, как кажется.