Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 110

Я вскрыл конверт в комнате. Внутри две страницы, исписанные карандашом, плотным крюковским почерком, без полей, строчка к строчке, как он привык экономить бумагу.

Разбор моих январских и февральских записей. По пунктам.

По бегу норма. Крюков отметил, что переменный темп держу, четыре сорок четыре на полтора для февраля хорошо, к Горькому даст Бог, вырасту к четырем сорока.

По стрельбе просадка. Крюков заметил по цифрам, что винтовочная серия в феврале села на три очка против декабрьской. Вместо сорока восьми‑сорока девяти пошло сорок шесть.

Написал, чтобы я выяснил причину, скорее всего пистолетные тренировки сбивают винтовочный хват, мягкий пистолетный кистевой хват противоречит жесткому винтовочному с упора, порекомендовал делать их раздельно по дням, не мешать в одной тренировке.

По конкуру замечание про стремя. Крюков прочитал мою запись про субботу в манеже, про потерянное стремя на связке.

Написал, что потеря стремени это не случайность, а нарушение посадки, центр тяжести ушел назад при раннем толчке лошади. Посоветовал работать без стремян на корде, по двадцать минут в тренировку, восстанавливать глубокую посадку, тогда стремя не потеряешь ни на какой ноге.

Все по делу, все точно. Крюков разбирал мои записи так же, как разбирал бы их Никитин, сухо, по пунктам, без лишних слов.

Последний абзац был короткий. Отдельно от разбора, в конце второй страницы:

«Никитин позвонил мне на неделе, в спортзал, через директора ПТУ вызвали к телефону. Говорили недолго. Сказал, что ты держишься. Это от него большая похвала».

Я перечитал последнее предложение дважды.

Никитин почти никогда не хвалил меня. За два года я не слышал от него ни «молодец», ни «хорошо», ни «горжусь».

Только «понял», «не понял», «сделал», «не сделал», «норма». Слово «спасибо» он у меня отменил как лишнее между тренером и спортсменом. Похвалы от него не было никогда, ни после получения КМС, ни после Кузнецка, ни после зональных.

А тут он позвонил Крюкову из больницы, через директора ПТУ, левой рукой набирая номер или диктуя нянечке, и сказал только пару слово про меня.

Крюков, знавший Никитина и понимавший цену его слов, передал это для меня напрямую, это от него похвала.

Я сложил письмо и спрятал его под тетрадь, на стол. Под тетрадь с планом января и февраля. До выезда в Горький оставалось четыре дня.

Выезд назначили на двадцать пятое февраля, поездом, в ночь. Первенство РСФСР среди юниоров по современному пятиборью открывалось двадцать седьмого в Горьком и шло четыре дня.

За день до выезда, в воскресенье, я сходил к Никитину в последний раз перед стартом. Он сидел в кресле у окна, уже почти как обычно, спина прямая, голос ровный, хотя вставать ему пока не разрешали, ходил по палате только до двери и обратно, под присмотром нянечки.

– Узнал какое будет оружие в Горьком? – спросил он первым делом.

– Через Льва Борисовича, он запрос послал в оргкомитет. На юниорском РСФСР в этом году шпага, п не рапира.

Никитин кивнул, будто ждал именно этого.

– Значит, как я говорил, шпага. Сколько у тебя на нее времени осталось?

– Месяц со Львом Борисовичем. С января перешел.

– Месяц это мало. – Никитин помолчал. – Слушай про шпагу отдельно, я тебе скажу, чего Лев Борисович за месяц вбить не успел, а тебе это в Горьком пригодится.

Он говорил минут десять, ровным голосом, глядя в окно. Про то, чем шпага отличается от рапиры в бою.

На шпаге нет приоритета атаки, кто первый коснулся, того и укол, а при одновременном касании засчитывается обоим. Еще на шпаге поражаемая поверхность весь клинок, не только корпус, как в рапире, и потому самая частая цель в пятиборном бою это вооруженная рука и кисть противника, ближайшая к тебе мишень.

В рапире я привык работать на контратаке в темп, минуя соединение, а на шпаге контратака без защиты дает двойной укол, который засчитывается обоим, и потому контратаку надо обязательно закрывать защитой, с оппозицией, чтобы свой укол прошел, а чужой нет.

– Твой коронный рисунок провал атаки и встреча на возврате, на шпаге работает, – закончил Никитин. – Но добавь к нему укол в руку на подготовке. Шпажисты держат вооруженную руку вытянутой, она у них ближе всего к твоему острию. На зональных Голубев тебя уколами в руку брал, помнишь? Он шпажист, у него это в крови. Вот ты у него этому и учись по ходу боя. Бей в кисть и в предплечье, пока он готовит свою длинную атаку.

– Голубев тоже будет в Горьком. Он местный, горьковский.

– Знаю. Дома стены помогают. Учти это. – Никитин посмотрел на меня. – Но дома и спрос с него больше. На своем первенстве, при своих тренерах и трибунах, проиграть приезжему из Пензы для него хуже, чем проиграть на выезде. Это психологически давит на него. Используй это.

Он просмотрел цифры и показатели в тетради.

– Все. Иди готовься. После Горького придешь, расскажешь как все прошло. Не звони мне оттуда, телефон в палату не проведен, да и незачем. Лев Борисович при тебе, он разберет на месте что нужно. Я тут подожду.

– Хорошо.

– Ну иди.

В понедельник, в день выезда, прошла последняя легкая тренировка, разминочная, по всем видам понемногу, для тонуса, без нагрузки.

Воеводин погонял меня двадцать минут по дорожке на легком, Бородин дал полчаса в бассейне на технику, Харченко потребовал сделать пятнадцать выстрелов из винтовки для руки.

Конкура перед выездом не было, последний прогон на Орлике прошел в субботу. Лев Борисович провел короткий бой на шпагах, без счета, для контакта руки с оружием.

Вещи я собрал с вечера. Сложил в фанерный чемодан тренировочный костюм, две смены белья, спортивную обувь, мыло, бритвенный прибор для будущего. Тетрадь в клеенчатой обложке отдельно, в портфель.

Спортивную экипировку по дисциплинам в отдельную брезентовую сумку: плавки, шапочка, очки, стрелковая куртка с ремнем, конкурные бриджи и краги, фехтовальная форма: куртка, нагрудник, перчатка, маска. Шпагу казенную выдадут в Горьком, свою не вез.

На вокзал Пенза‑I мы приехали к десяти вечера.

Глава 19Республиканское первенство

Поезд Пенза‑Горький отправлялся в двадцать два сорок, прибытие в Горький утром следующего дня.

Сборная Пензенской области по пятиборью среди юниоров вышла на четыре человека. Я, и трое других воспитанников из старшей группы, шедшие по взрослому юниорскому возрасту.

Сопровождающий Лев Борисович, за старшего вместо Никитина. Он же вез командировочные документы, заявку, наши паспорта и медицинские справки в фанерной папке с тесемками, той самой папке, что обычно носил Никитин, переданной Львом Борисовичу на время.

Вокзал Пенза‑I представлял из себя старое здание дореволюционной постройки, с высоким залом ожидания, деревянными скамьями с гнутыми спинками, кафельным полом. Под потолком большие круглые часы.

На стене расписание поездов, написанное мелом на черной доске, дежурный по вокзалу подновлял его время от времени. Пахло вокзалом, то есть углем из паровозного депо, хотя поезда уже шли на тепловозной тяге, мокрой одеждой, пирожками из буфета, табаком из курилки.

Лев Борисович собрал нас у касс, пересчитал по головам, проверил у каждого паспорт и билет.

– Вагон восьмой, плацкарт. Места с двадцать первого по двадцать восьмое наши, я брал купе и боковушки рядом, чтоб ехать всем вместе. Не разбредаться. Поезд стоит в Пензе двенадцать минут, посадка за двадцать до отправления. Сейчас половина одиннадцатого, без четверти подходим к платформе.

Мы сидели на скамьях зала ожидания, с чемоданами и сумками у ног. Двое старших тихо играли в карты на коленях.

Третий, шестнадцатилетний, дремал, привалившись к спинке. Я сидел с тетрадью, перечитывал записи по шпаге, которые сделал утром со слов Никитина в палате.

Лев Борисович сидел рядом, листал заявочные документы и сверял фамилии.

– Лев Борисович.