Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 102

По два‑три участника от области, всего восемнадцать человек. Я выступал в составе пензенской команды, под первым номером.

Конкур проходил во второй день, на манеже войсковой части, том же манеже, где я взял Орлика в октябре семьдесят второго и где работал на разминках с Зорина с сентября семьдесят третьего. Бревенчатое здание, песчано‑опилочный грунт, привычный запах конского пота, кожи сбруи, нашатыря и теплого навоза.

Но лошади на этом старте были не местные манежные, не Зефирка, на которой я работал второй сезон. Армейский манеж по правилам зонального первенства предоставлял жеребьевочный комплект, шесть голов из своего рабочего табуна, в основном из тех, на которых сами военные не выступали, а гоняли по объезжаемой группе.

Жеребьевка состоялась за час до старта, в дежурке при манеже. Главный судья по конкуру, мужчина лет пятидесяти из горьковской ДЮСШ, в синем спортивном костюме, разложил на столе шесть свернутых вчетверо бумажек.

Участники подходили по одному, в порядке стартовых номеров. Я подошел вторым после ульяновского пятиборца, доставшего себе кличку «Береза».

Развернул бумажку.

«Гранат. Денник 4».

Я отошел от стола и отправился по коридору к денникам.

Денники в манеже стояли вдоль одной стены, шесть деревянных стойл с решетчатыми дверями. У каждой двери табличка с кличкой, написанной мелом на черной фанере. У четвертой двери «ГРАНАТ».

Конюх армейского манежа Степан Трофимович стоял у соседнего, пятого денника, расчесывал гриву серой кобылы. В стеганке, в галифе, в кирзовых сапогах, лет шестидесяти, с прокуренными усами и руками, какие бывают у людей, всю жизнь работавших с лошадьми, широкие в ладонях, с короткими сильными пальцами, в нескольких местах коричневые от въевшейся годами грязи.

– Громов?

– Он самый.

– Тебе достался четвертый. Гнедой жеребец. Восемь лет. – Степан Трофимович вынул гребень из гривы соседней кобылы, повернулся ко мне. – Не торопись с ним. Он чужих не любит.

– Не любит это как?

– Не вздорный и не злой. – Конюх подобрал слова. – Но настороженный. У него хозяин один на всю жизнь, у нас в манеже его объезжает только лейтенант Костромин, с шестьдесят восьмого года. Когда чужой подходит, Гранат его сначала проверяет. Не покусит, не ударит. Просто прижмет уши и не пустит до себя. Если пройдешь проверку, пойдет нормально, конь честный, барьеры берет. Если не пройдешь будет плясать на разминке, на маршруте откажет на первом же тяжелом препятствии.

– А как пройти?

Степан Трофимович усмехнулся в усы.

– Так это уж сам. Если б учили, все б проходили.

Подошел к четвертому деннику и открыл щеколду. Заглянул внутрь, проверил, держит ли жеребец повод от привязи.

– Заходи. Я свою закончу, приду на седловку.

Я зашел в денник. Прикрыл за собой щеколду.

Гранат стоял в дальнем углу денника, мордой к стене. Не повернулся ко мне.

Хвост вильнул один раз, как будто отгоняя муху, хотя сейчас декабрь, мух нет. Просто вильнул.

Гнедой. Темно‑гнедой, почти каштановый, с черной гривой и черным хвостом.

Холка высокая, я прикинул на глаз, сантиметра сто шестьдесят семь, выше Зефирки на голову. Корпус крепкий, сухой, плечо мощное.

Рабочая лошадь, не выставочная, со следами седловки в виде потертостей на спине. На правой задней ноге у бабки белая отметина в форме пятна, как пролитое молоко на копыто.

Уши у него прижаты. Не плоско к шее, но заметно, кончики уведены назад и вниз, не подняты вверх и не повернуты ко мне. Так лошадь сообщает миру, что окружающая среда ей сейчас не нравится. Не страх, а настороженность.

Я не подошел сразу. Встал у двери, в трех шагах от него.

Сделал глубокий медленный выдох, низкий, через нос, на грудной звук. Такой выдох лошади узнают, как свой собственный, у них в табуне этот сигнал означает все спокойно.

Гранат повел правым ухом, повернул его в мою сторону. Не голову, только ухо. Левое осталось прижатым.

Я постоял минуту молча, ничего не делая. Не подавал руки, не подходил, молчал. Просто стоял и дышал ровно.

Через минуту он повернул голову на четверть. Скосил на меня правый глаз.

Темный, влажный, с тонкой каймой по краю радужки. Не агрессивный взгляд, не испуганный, а оценивающий.

Я опять выдохнул, тот же низкий грудной выдох.

Гранат еще полминуты постоял с поворотом головы на четверть. Потом повернулся всем корпусом и развернулся боком ко мне. Уши еще прижаты, но кончики чуть приподнялись.

Я сделал один шаг к нему. Не два, не три, а один. Замер на месте.

Он не отступил. Не опустил голову.

Еще один шаг.

Конь не двинулся.

Третий шаг и я у его плеча, на расстоянии вытянутой руки.

Поднял левую ладонь, не к шее, а сбоку, к плечу. На уровне его глаза. Чтобы он видел руку, не пугался, что я ее заношу.

Подержал в воздухе. Гранат повел носом, проверяя мой запах.

Потом я переместил ладонь, медленно, сверху вниз, на холку. Не на шею с гривой, не на морду или на лоб.

На холку, там, где лошадь сама не достает себя зубами, а в табуне поэтому лошади чешут друг другу это место.

Положил ладонь плашмя, без давления. Постоял так пять секунд. Подавил слегка вниз, нащупывая мышцу под холкой.

Гранат повел кожей по холке, мелкая дрожь пробежала под моей ладонью, как от слепня. Не отстранился. Это проверка через тело, лошадь пробовала, что я делаю с ее кожей.

Я не убрал руку, а медленно продолжил продавливать, по кругу, диаметром с кулак.

Левое ухо у него начало подниматься. Сначала чуть‑чуть, кончик пошел вверх. Потом еще. Через минуту работы по холке оба уха стояли прямо.

Я не остановился. Продолжил по кругу, чуть расширив радиус.

Подвел ладонь к началу гривы, у основания шеи. Постоял там полминуты.

Гранат опустил голову, на ладонь длиннее, чем держал до этого. Это была первая его уступка.

В деннике пахло им, теплым запахом коня, потом, легким нашатырным духом мочи из угла, и сухим овсом из кормушки. Не плохим запахом, а нормальным. Я постоял еще минут десять.

Снаружи появился Степан Трофимович. Заглянул через решетку двери.

Не вошел. Посмотрел на меня и на Граната, мы оба стояли спокойно, мои руки на холке у жеребца, его уши прямые. Конюх кивнул сам себе.

– Седловать?

– Можно седловать.

Он зашел с седлом, потником и оголовьем. Я отошел на полшага, не убирая полностью руки с холки.

Степан Трофимович работал быстро и без лишних движений. Расправил потник по спине, проверил, нет ли складок, наложил казенное конкурное седло.

Подтянул подпругу. Я проверил пальцами, два пальца проходят между ремнем и боком. Поправил, попросил подтянуть еще на одну дырку.

– Не любит он туго подпругу‑то, – заметил Степан Трофимович.

– Туго не значит до перетянутости. Это нормально.

– Ну, тебе виднее.

Он надел оголовье, Гранат принял трензель спокойно, разжал зубы, как обычная лошадь, без сопротивления. Это второй знак, что проверка пройдена.

Разминка прошла на манеже, перед стартом. Я вывел Граната, прошел шагом два круга по периметру.

Жеребец шел ровно, голову нес высоко, почти на уровне моей. Уши все еще не были полностью расслабленными, поворачивались на каждый звук в манеже: на скрип трибуны, голоса других участников, удар копыта из соседнего разминочного круга. Но шаг ровный, без зажима в спине.

Перешел на рысь. Гранат поднялся в рысь без рывка, плавно, как переключают передачу на хорошем механизме.

Рысь у него вышла короткая, ритмичная, не размашистая, рабочий ход, экономный, не выставочный. Я в учебной посадке поднялся в стременах, нашел его ритм. Прошел два круга рысью.

В галоп я выслал его шенкелем, без хлыста. Гранат пошел в галоп с правой ноги, как и просил.

Я держал руки спокойно, повод средней длины, без натяжения, но и без провиса. Жеребец отозвался на ровную руку, расслабил рот, перестал работать челюстью.

Зорин стоял у бровки в галифе и стеганке, смотрел на разминку. Не говорил, не подсказывал, я уже работал самостоятельно, тренерская часть завершена за дни до старта.