"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 98

— Николай Иванович. Я понимаю, о ком Вы говорите.

— Понимаете, Государь.

— Я Вам отвечу так. Я в моей семье обыкновенно молчу о том, что в ней не в порядке. Я в моей семье у меня люди, которых я люблю по-родственному, и среди них есть люди, которых я люблю меньше, и среди них есть люди, которых я люблю с грустью. Я Вашему разговору через год-два открыт. Я Вас послушаю. Я заранее ничего не обещаю.

— Я ничего не прошу, Государь.

— Я знаю.

Мы помолчали ещё.

Государь налил мне чая. Подал чашку.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё одна просьба. Не служебная.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Вы пожили в Петербурге подольше. Не на неделю и не на месяц. На полгода, на год. У меня впереди тяжёлые месяцы: Дума, выборы, обсуждения, кадровые решения. У меня без Вас рядом будет холодно. Я Вас прошу. Откажетесь, я пойму. Но я Вас прошу.

Я посмотрел на государя.

Я в эту минуту понял, что у меня сегодня решается одно из самых больших дел в моей второй жизни. Если я скажу «да», я в Петербурге останусь надолго, и моя приамурская жизнь, которую я пять лет строил, останется без меня. Селиванов её будет держать, и держать он её будет хорошо, но это будет уже другая жизнь, в которой я буду гостем, не хозяином.

Если я скажу «нет», у государя в его тяжёлые месяцы рядом не будет того старшего, у которого он привык спрашивать. И моя двенадцатого года работа с ним, которая у меня в плане, у меня сама собой развалится, потому что без сегодняшнего «да» у меня не будет того доверия, какое требуется для двенадцатого года.

Я подумал.

И сказал:

— Государь. Я останусь. На сколько Вам нужно.

Государь посмотрел на меня. У него глаза в этот момент заблестели.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что, Государь.

Мы пожали руки. У него рука была сухая, тонкая. У меня обыкновенная стариковская.

В четыре часа я вышел из дворца. Граббе ждал у подъезда. Мы сели в экипаж и поехали обратно к вокзалу.

В вагоне я долго сидел у окна. Смотрел, как за окном идёт обыкновенная Царскосельская осень с длинными косыми лучами вечернего солнца через парки.

Я подумал, что у меня сегодня вечером в Хабаровске остаётся всё то, что я там пять лет строил, и оно теперь будет работать без меня. Селиванов станет на моё место не формально (я генерал-губернатора не оставлю, я останусь им в форме отпуска), а фактически. Северцов поедет со мной в Петербурге. Кречетов после трёх недель у Витте поедет обратно в Хабаровск, к лазарету. Артемий поедет за ним.

Я подумал, что у меня сегодня по существу началась моя третья жизнь в этой жизни. Первая была советская. Вторая хабаровская, приамурская, дальневосточная. Третья теперь будет петербургская.

Я в этой третьей жизни буду делать ту работу, которую я в моих планах называл «двенадцатый год». Эта работа, я понимал теперь, начиналась не в двенадцатом году. Она начиналась сегодня, двадцать третьего сентября пятого года, в малом кабинете Александровского дворца, в моём «да» на просьбу государя.

С этой мыслью я заснул, прислонившись головой к стенке вагона, и проспал всю обратную дорогу до Петербурга.

Артемий меня разбудил на Витебском вокзале.

Глава 15

Первый месяц в Петербурге я провёл в обыкновенном устройстве.

Витте я у себя в доме стеснял меньше, чем мне поначалу казалось. У него дом был большой, его собственная семья жила обыкновенно в правом крыле, и со мной они пересекались только за общими ужинами, на которые я через две недели начал приходить регулярно. Жена Витте, Матильда Ивановна, оказалась обыкновенной петербургской хозяйкой большого дома, без всяких изысков, со спокойной добротой к гостям. Старший сын, тот, который болел, к концу октября начал поправляться: Кречетов у него обнаружил обыкновенный туберкулёз лимфатических узлов, лёгкую форму, и прописал ему режим, который я по моей советской памяти знал как обычный для таких случаев. К концу октября мальчик уже выходил гулять в парк на Каменноостровском, и Витте мне после первой такой прогулки пришёл сказать «спасибо» в моих комнатах со слезами, какие у обыкновенно сдержанного человека вырываются раз в десять лет.

Я ему пожал руку и сказал, что это не я. Это Кречетов.

— Николай Иванович. Без Вас Кречетов в Петербурге не оказался бы. Без Вашего слова он не приехал бы. Я Вас за это благодарю.

— Сергей Юльевич. Я Вашему сыну тоже рад.

Это «тоже рад» у меня вышло неловко. Витте посмотрел на меня и улыбнулся. Он понял.

Кречетов в начале ноября поехал обратно в Хабаровск. Мы с ним прощались в моём кабинете вечером.

— Дмитрий Львович.

— Николай Иванович.

— Я Вам в обратную дорогу хочу сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Хабаровск раньше марта не приеду. Может, и до лета не приеду. Если у меня там в крае без меня будет что-то крупное, я Вам полагаюсь. Селиванов будет вести дела. Северцов со мной. Соломин и Будберг на месте. Воронин на месте. У Вас в крае останутся все, кто работал. Я хочу, чтобы у Вас среди этих всех были Ваши собственные руки на меня. Если у меня в Петербурге сложится здоровье плохо, и я Вам в этом не признаюсь, я Вас прошу: через Северцова и через Артемия Вы держите со мной связь. Если потребуется, приезжайте.

Кречетов долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам приехать не смогу быстро. У меня лазарет.

— Я знаю.

— Но я Вам обещаю одно. У Вас в Петербурге будет лазарет ничуть не хуже моего. У меня в Петербургском военно-медицинском управлении есть один человек, доктор Павлов, не тот Павлов из академии наук, а другой, Александр Александрович. Он мой ученик по харьковской клинике восьмидесятых годов. Он Вас будет смотреть еженедельно. Я ему перед отъездом дам подробную записку о Вашем состоянии, обо всех Ваших порошках, о Ваших манерах работы и отдыха. Он Вас примет в порядке Кречетовского долга. Это значит, что он Вас будет смотреть как меня самого.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что. Это моя обыкновенная работа.

Мы обнялись. У Кречетова, как и у меня, обыкновенно объятия выходили коротко и неловко. Но в этот раз он меня обнял подольше. Я понял, что он со мной прощается всерьёз.

В Петербурге, в Витебском, я его не провожал. У меня в этот день была встреча в Александровском дворце, я не мог уехать. Артемий с Северцовым ехали с Кречетовым на вокзал, и Артемий после поезда вернулся в Витте.

С Артемием я говорил отдельно. Он у меня в Петербурге всё больше мрачнел: ему в большом каменном городе было тесно. У него ко мне был один обыкновенный разговор уже три раза, и в третий он мне его сказал прямо:

— Ваше высокопревосходительство. Я к Вам с просьбой.

— Слушаю.

— Я бы тоже домой хотел. С Дмитрием Львовичем. У меня тут от каменных стен глаза болят.

Я долго смотрел на него.

— Артемий. Я тебя без себя одного в Хабаровске не оставлю.

— А Вы со мной поедете?

— Не поеду. Я тут остаюсь надолго.

Артемий помолчал.

— Тогда я с Вами.

— Артемий.

— Я с Вами, ваше высокопревосходительство.

И всё. Я ему ничего не возразил.

Когда я в этот вечер записывал в тетради, я написал отдельной строкой: «Артемий со мной остаётся. Это его решение. Он мог уехать с Кречетовым. Не уехал. Это самая обыкновенная преданность, какую я в этой жизни видел. Я к ней привык, но я её не должен принимать как должное».

Северцов взял на себя в Петербурге то, что в Хабаровске у нас распределялось между четырьмя людьми. Канцелярию. Шифры. Корреспонденцию. Сношения с Гольдманом, с Селивановым, с моими сибирскими и приамурскими корреспондентами. Он за прошедшие три года из обыкновенного адъютанта сделался почти партийным секретарём ещё несуществующей партии. Я ему в первый же месяц в Петербурге выделил отдельный кабинет на третьем этаже Витте, с двумя письменными столами, с шифровальным ключом в железном сейфе, с пишущей машинкой обыкновенной системы «Ремингтон».