"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 87

Это был тот эффект, ради которого я три года назад писал свой первый рескрипт.

В Маньчжурии было тихо. У японцев после Цзиньчжоу была заминка: они подтягивали тылы, переваривали приобретённое, готовились к большому летнему наступлению. Линевич за июль развернул под Ляояном восемьдесят шесть тысяч человек. К пятнадцатому августа он рассчитывал иметь сто восемнадцать.

В Артуре крепость держалась. Кондратенко в начале июля прислал мне через чичаговский морской канал коротенькое письмо: «Николай Иванович. На восточном фронте всё переделано. Форт номер два теперь имеет на двух казематах перекрытие толще проектного. Шварц работает по графику. Со Стесселем у меня по-прежнему холодно, но не мешаем друг другу. Кланяюсь Вам». Я письмо прочёл, сжёг.

Витгефт в середине июля прислал мне записку о Макарове. Макаров, по словам Витгефта, за прошедшие два месяца не вышел из принятого в марте порядка ни разу. Все выходы эскадры в море с тральщиками впереди. Флагман третий в линии. Возвращение тем же способом. Витгефт писал: «Степан Осипович однажды у меня спросил тихо, не считаю ли я его новый порядок стариковским. Я ему ответил: считаю обыкновенным. Он усмехнулся, сказал: и я считаю обыкновенным, но я Гродекову буду должен до конца дней моих. Это, Николай Иванович, его дословные слова».

Я записку Витгефта прочёл два раза. Не сжёг. Положил в верхний правый ящик стола, в особый конверт, где у меня лежали ещё несколько подобных, которые я не выбрасывал.

В Петербурге Куропаткин держался. Безобразовская партия летом притихла, у них кризис: государь к ним охладел после военных неудач (это они себя дискредитировали неосторожными разговорами в марте и апреле, обещая лёгкую победу, которой не вышло). Я знал по сводкам Гольдмана, что в безобразовском кругу в июне был раскол: сам Безобразов с Абазой остались за прежнее, но Вонлярлярский и часть мелких сошек поползли в сторону. Это меня радовало. Чем больше у них рассыпается, тем меньше у них останется силы к тому моменту, когда я буду готов с ними разбираться.

И ещё одно. В первых числах июля я получил от Гольдмана ответ на мою апрельскую просьбу про «мяту южного отделения». Письмо пришло обыкновенным заказным. Внутри было обыкновенное письмо от частного лица. В подтексте, по нашей системе условных слов, было следующее. Ленин с осени прошлого года живёт в Женеве. После раскола в Лондоне у него ушли Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов. Из членов центрального комитета на его стороне остались Богданов, Красин и ещё двое. Финансово они держатся на жалких подачках; типография в долгах; «Искра» из их рук ушла к меньшевикам. У Ленина за этот год резко ухудшилось здоровье, головные боли, бессонница. Жена его, Надежда Константиновна, держит его. Из ближайших к ним людей Гольдман назвал по именам пятерых, в том числе Александра Александровна Богданова, Леонида Борисовича Красина и Михаила Степановича Ольминского.

В постскриптуме Гольдман писал: «Тот человек, о котором Вы спрашивали, в нынешнем своём положении принял бы любую серьёзную помощь от человека, которого считал бы товарищем. Если у Вас будет в этом отношении желание, дайте знать, я устрою канал. По обыкновенным предосторожностям».

Я письмо прочёл. Подумал. Не сразу ответил.

Потом подумал ещё. Сел вечером после ужина, попросил Артемия принести самовар, отослал всех из кабинета.

И написал Гольдману ответ.

Письмо было короткое. Я в нём писал, что желания такого у меня есть, и что я бы хотел через надёжное лицо передать тому человеку небольшую сумму в качестве вспоможения от приамурского частного жителя, сочувствующего изданию русской мысли за границей. Сумма, я писал, тысяча рублей золотом, отправлю обыкновенным частным переводом через банк, по адресу, который Гольдман укажет. Я просил, чтобы тому человеку при передаче не называли моего имени и не пытались его раскрыть; пусть это будет от анонимного жителя края, и пусть тот человек примет это с спокойной совестью, потому что деньги мои личные, не из казны.

В конце я добавил одну строку.

«Хаим Аронович. Я Вам признаюсь, что у меня к тому человеку есть много вопросов, и есть, я думаю, и какое-то будущее, в котором эти вопросы будут разрешены. Но сейчас на это будущее ещё рано. Сейчас обыкновенное вспоможение. Если он спросит, откуда деньги, скажите ему так: от старого русского человека, который читал его работы и считает, что Россия в нынешнем своём положении нуждается в людях, пишущих ясно».

Запечатал. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Это было у меня впервые. Я в моей советской жизни тысячу раз слышал от младших коллег и читал в журналах, что Ленин в эмиграции жил бедно. Я этому не придавал особого значения, потому что для нас Ленин в тысяча девятьсот четвёртом году был не голодающий эмигрант, а гранитный памятник на площади. А сейчас я неожиданно понял, что в обыкновенной жизни сорока четырёхлетний мужчина в Женеве в начале лета девятьсот четвёртого года имеет головные боли, бессонницу, долги по типографии и жену, которая его выхаживает. И что я этому мужчине могу помочь обыкновенным русским частным переводом на тысячу рублей.

Это была у меня моя первая, ещё неосознанная, точка соприкосновения с моей будущей партией. Не идейная, не теоретическая, а простая бытовая. Я ему деньги дал.

В августе всё началось.

Шестого августа японцы перешли в общее наступление на ляоянские позиции. У Ойямы под рукой было сто двадцать пять тысяч штыков, три полевые армии. Куроки с востока, Оку с юга, Нодзу с юго-востока. Они шли с разных направлений и должны были к десятому числу сойтись у Ляояна, чтобы сдавить русскую группировку с трёх сторон.

Линевич это всё знал заранее. Я ему в июле пересылал свои соображения, и он на основе своих собственных разведданных довёл их до точного оперативного плана. У него под Ляояном было сто восемнадцать тысяч, развёрнутые в три эшелона. Первый эшелон, передовое охранение, у самых позиций японцев, на расстоянии двух-трёх верст от их исходных рубежей. Задача: вести изматывающие бои, нанести потери, постепенно отходить. Второй эшелон, главные силы, в укреплённых позициях вокруг Ляояна; здесь стояли семьдесят тысяч. Задача: держать. Третий эшелон, резерв, в самом Ляояне и за городом, тридцать тысяч. Задача: на четвёртый день боя контратаковать в том направлении, где обнаружится у противника истощение.

Это был не куропаткинский план. Куропаткин в моей советской памяти держал войска жёстко, выводил из боя при первой возможности, оберегал силы. Это, может быть, было разумно с точки зрения «спасения армии», но в результате он войну проиграл. Линевич у меня держал по другой логике: сначала измотать, потом удержать, потом контратаковать.

Я в Хабаровске в эти дни не выходил из кабинета.

У меня на стене висела большая карта Маньчжурии, на которой я каждый вечер красными и синими карандашами наносил последнюю обстановку по телеграммам Линевича. Селиванов сидел со мной. Будберг подавал телеграммы. Северцов читал вслух, если у меня глаза от усталости начинали слезиться. Артемий приносил чай и забирал пустые стаканы.

Это была у меня привычка с моей первой жизни. Когда у меня в академии в восемьдесят шестом году шла большая учебная стратегическая игра, я её вёл точно так же: с картой на стене, с цветными карандашами, с молчаливыми наблюдателями за плечом. Сейчас у меня шла не игра. Сейчас у меня шла моя война, моя единственная попытка переписать одну страницу учебника. Но навык остался тот же.

Шестого августа Линевич мне телеграфировал в четыре пополудни:

«Хабаровск Гродекову тчк сегодня шестого августа в шесть утра противник перешёл в наступление по всему фронту тчк наша передовая полоса ведёт бой по плану тчк потери незначительны тчк отход начинается завтра тчк линевич».

Седьмого августа:

«Передовая отошла на вторую линию в порядке тчк потери четыреста убитыми ранеными пропавшими тчк противник продвинулся четыре версты тчк потери его по оценке две тысячи тчк главная позиция держит тчк линевич».