"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 79

— Я рад, Роман Исидорович.

— Я тоже.

Мы пожали руки. Он ушёл.

Вторая вещь, которую я сделал за пять дней — продолжил разговор с Витгефтом по уже частному каналу. Мы условились, что я ему буду телеграфировать раз в три дня, не по службе, а по обыкновенной частной переписке, с условным шифром. Я ему телеграфировал из Артура: «Артур чувствую хорошо тчк погода устойчивая тчк Гродеков». Это было — у меня всё в порядке, никаких новостей. Он мне ответил: «Аскольд приветствует тчк Витгефт». Это было — всё спокойно, минного хозяйства новых пока не обнаружено.

И третья вещь — я провёл за эти пять дней встречу со Стесселем. Это была встреча, к которой я готовился без всякого удовольствия. Стессель прислал мне приглашение «на обстоятельный разговор по обороне крепости». Я понимал, что это значит — Стессель чувствовал, что моя поездка в Артур идёт через его голову, и хотел перехватить. Я приехал к нему в его дом утром семнадцатого, в назначенный час.

В его кабинете лежали на столе бумаги. Карта крепости, какие-то ведомости, переписка с Алексеевым. Он встретил меня уже не так радушно, как четырьмя днями раньше. Он сел за стол, я сел напротив. Он начал.

— Николай Иванович. У меня к Вам разговор. Я знаю, что Вы за эти дни в крепости работаете. Я Вам не препятствую — Вы старший в чине, у Вас рескрипт государя. Но я Вам в одном замечу. Я здесь комендант крепости. Все деньги, какие в крепость поступают, должны проходить через мою канцелярию. Я слышал, что Вы Кондратенко обещали сто пятьдесят тысяч рублей через подрядчика во Владивостоке. Я Вас попрошу проводить эти суммы через мою канцелярию, а не напрямую через Кондратенко.

Я посмотрел на него ровно.

— Анатолий Михайлович. Это деньги из моего окружного чрезвычайного фонда, не из казны крепости. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно. Эти деньги Вашей канцелярии не подведомственны. Я Вам это говорю с уважением, но твёрдо.

Стессель чуть побагровел.

— Николай Иванович. Это нарушение порядка. Я обязан буду доложить в Петербург.

— Докладывайте. Я Вам только посоветую сначала прочесть мой рескрипт. Копия его у Вас, я знаю, в шкафу с октября позапрошлого года. Если Вы её не помните, перечитайте сегодня вечером. После прочтения, если Вы всё же сочтёте нужным доложить, доложите. Я Вам в этом не препятствую.

Стессель помолчал. Потом сказал тише:

— И всё-таки. Когда я прошу денег у Алексеева, мне отказывают. Когда Кондратенко просит, ему отказывают. А Вы, мимо нас всех, через свой фонд, через своего подрядчика, через Владивосток, привозите сто пятьдесят тысяч. Это что — порядок?

— Это, Анатолий Михайлович, не порядок. Это исключение, которое разрешено мне рескриптом. Я этим исключением сегодня пользуюсь. Завтра я этим исключением могу не воспользоваться. Сегодня — пользуюсь. Я это делаю не Вам в обход, а крепости в подмогу. Если Вы это так понимаете, я Вам только благодарен.

Стессель долго молчал. У него на красном лице шла борьба двух чувств: уязвлённости и расчёта. Расчёт победил.

— Николай Иванович. Я Вам докладывать в Петербург не буду. Я Вам только скажу одно. Я Вас на территории моей крепости впредь буду рассматривать как старшего, но прошу учитывать, что у меня есть моя ответственность.

— Учитываю, Анатолий Михайлович. Я Вашу ответственность не подрываю. Деньги пойдут на работы, которые Вы первый назвали бы необходимыми, если бы Вам кто-нибудь их предложил. Дополнительный слой бетона на двух казематах форта номер два. Усиление двух промежуточных батарей. Проволочные заграждения на трёх верстах фронта. Это работы, по которым Вам стыдиться не за что. Когда Артур выдержит, Вам слава.

Это было — лесть. Грубая, открытая, на ладони. И Стессель её принял.

— Когда Артур выдержит, мне слава. Это правда, Николай Иванович.

— Правда.

Мы расстались формально-вежливо. Я ему пообещал, что не буду больше делать через его голову ничего, что можно сделать через него. Он мне пообещал, что не будет вмешиваться в мои поездки к Кондратенко и Витгефту.

Это, я понимал, было — рабочее равновесие. Стессель оставался Стесселем, и от него любая помощь была бы слабой. Но он перестал мне мешать. Этого мне в этот февраль было достаточно.

Девятнадцатого февраля я уехал из Артура.

Кондратенко на вокзал не приехал — мы с ним накануне условились не делать публичных проводов, чтобы не давать Стесселю лишних поводов. Витгефт прислал на вокзал Эссена с короткой запиской: «Николай Иванович. До Макарова доберёмся без потерь. Витгефт». Я записку прочёл, сжёг в купе.

Шварц приехал на вокзал лично. Стоял у нашего вагона в обыкновенном пальто, со снятой шляпой. Я к нему вышел из вагона. Мы пожали руки.

— Иван Семёнович. Спасибо.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович.

— Берегите себя на форте номер два, когда оно начнётся.

— Берегу.

— Кондратенко берегите.

Шварц чуть улыбнулся.

— Это я и без Вас, Николай Иванович. Только я ему этого не говорю.

— Не говорите.

Мы расстались. Я сел в вагон. Поезд тронулся.

От Артура до Харбина мы шли двое с половиной суток. В Мукдене стояли четыре часа, я с поезда не сходил, не было настроения снова видеть Мукден. От Мукдена шли через Ляоян и Чанчун; на станциях по дороге я разговаривал с офицерами, едущими в обе стороны. Настроения у них были разные. Молодые рвались в бой и считали, что японцев заведомо побьют. Старые осторожничали и говорили, что мы недооцениваем противника. Я и тех, и других слушал, кивал, и про себя думал, что в этом разнобое — обыкновенная русская армия, в которой всегда есть и одни, и другие, и в которой воюют, в конечном счёте, и одни, и другие, но по-разному.

В Харбин мы пришли вечером двадцать первого.

На вокзале меня встречал Линевич. Я к нему вышел из вагона. Мы пожали руки. У Линевича за эти десять дней лицо немного посветлело. Я ему сказал:

— Николай Петрович. Хорошее лицо у Вас сегодня.

— У меня хорошее лицо, Николай Иванович, потому что Засулич двенадцатого выдержал.

Я остановился.

— Подробно?

— Подробно по дороге.

Мы сели в его сани, поехали к штабу. По дороге Линевич рассказывал.

Бой на Ялу прошёл двенадцатого февраля, как я и предсказывал. Японцы пошли двумя колоннами, одной на Тюренчен, второй через Антонг ниже по реке. На Тюренчене Засулич вёл бой ровно столько, сколько было нужно, чтобы японцы развернули главные силы, и затем отошёл в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции. Японцы пошли преследовать, рассчитывая на обыкновенную русскую неустойчивость на отходе. Не нашли её. Засулич отступал так, как Линевич ему написал в личной телеграмме за неделю до боя: с задержками, с контр-атаками малыми силами, с подрывами бродов и переправ за собой. Через сорок вёрст японцы потеряли темп. У Фынхуанчена они встали и больше неделю не двигались, чтобы дать подойти своим тылам. Это был успех. Не победа, но успех. Русская армия в первом бою этой кампании отступила, но отступила в порядке и нанесла противнику ощутимые потери. Мы выиграли время.

Я слушал и думал, что у меня в моей советской памяти это сражение шло иначе. В моей памяти Засулич держался на Ялу до последнего, ждал подкреплений, которые не пришли, и был разбит. Из его восемнадцати тысяч он потерял три тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. Японцы вышли к Фынхуанчену по пятам отступавших и сразу пошли дальше, на Ляоян. Это в моей памяти было двадцать шестое-двадцать восьмое апреля по старому стилю, по событиям тысяча девятьсот четвёртого года.

А сейчас по новому графику Засулич на Ялу встретил японцев двенадцатого февраля, по нашему собственному плану, заранее, и не задержался дольше, чем было нужно. Это значит, что мы у японцев отняли два с половиной месяца времени. Два с половиной месяца, которые они в моей памяти потратили на быстрое продвижение, а в этой жизни им предстоит потратить на топтание перед Фынхуанченом и на восстановление коммуникаций.