"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 72

Я записал в тетради короткой строкой: «Мукден. Шварц. Форт номер два по двум казематам — недостаточная прочность. С Шварцем согласовано: при разговоре с Кондратенко».

Закрыл тетрадь. Лёг.

И впервые за дорогу заснул легко.

Двенадцатого утром мы выехали из Мукдена.

От Мукдена до Артура шли сутки с лишним. Дорога становилась всё круче спускаться к Ляодуну, лес становился реже, появлялись скалистые сопки, синие в утреннем свете. Снег с полей сошёл; на южных склонах уже виднелась пожухлая прошлогодняя трава. Воздух за окном пах не так, как в Маньчжурии, — солонее, морем, хотя море было ещё далеко.

К полудню тринадцатого мы подходили к Дальнему. Дальний я видел из окна вагона, не заезжая: молодой город на берегу залива, с длинными прямыми улицами, с европейскими каменными домами, с двумя или тремя торчащими новыми трубами, с большой бухтой, в которой стояли два парохода. Это был витте-городок, его любимое детище, гражданский порт, построенный за пять лет в чистом поле. У меня к Дальнему было сложное чувство. Он был построен хорошо, добротно, с размахом. И он был построен напрасно, потому что от него до Артура было сорок вёрст, и японцы, как я знал, в мае возьмут Дальний без боя, и Артур окажется отрезан от него же. Витте об этом не знал. И этого я Витте сказать никогда не мог.

После Дальнего поезд пошёл на юг, по узкой ветке, проложенной по краю залива. Слева, за окном, открылось море. Серое, тяжёлое, с медленными волнами, бьющимися о низкий каменистый берег. На горизонте виднелось несколько чёрных точек — наши миноносцы, дежурившие у входа в Талиенванский залив.

Я стоял у окна и смотрел.

Это было моё первое в этой жизни море. В прошлой жизни я море знал — Чёрное, Балтийское, ходил по Каспию на учениях в семьдесят четвёртом. Здесь у Гродекова — я подумал — за всю его жизнь моря, кажется, было только Балтика, и то проездом из Петербурга. Дальневосточное море этому телу было новое. И мне через это тело — новое.

Я смотрел на серую воду, на низкие облака над ней, и думал, что вот, голубчик, ты приехал. Это та вода, по которой через двенадцать дней пойдёт «Петропавловск». Это тот воздух, который наполнит лёгкие моряков в их последний раз. Это то небо, под которым через год с лишним пойдёт ко дну вся Тихоокеанская эскадра, целиком, до последнего судна.

И я к этому морю еду со своим планом. Со своим маленьким, частным, никому не заявленным планом — сохранить из всей этой будущей катастрофы одного человека. Не флот. Не Артур. Одного человека. Кондратенко.

«Это и есть твоё ремесло, голубчик, — подумал я. — Ты сорок лет в одной форме, сорок лет в другой. Ты на больших масштабах учился действовать в советской армии: дивизия, корпус, округ. А в этом масштабе — спасти одного человека ради будущего — ты раньше не работал. Тут другой счёт. Тут не „выполнено-не выполнено“. Тут или этот человек живёт, и тогда у тебя в шестом году есть рука на флоте, или он не живёт, и ты идёшь дальше с дырой».

Я постоял у окна ещё минуту. Потом сел.

Северцов посмотрел на меня. Не спросил. У него за последние дни появилась привычка не спрашивать. Я ему был за это благодарен.

К вечеру тринадцатого мы подошли к Артуру.

Артур издали выглядел иначе, чем я по фотографиям представлял. Я представлял большую крепость, ясно видимую от железной дороги. На самом деле от станции крепости почти не было видно. Виден был портовый посёлок, длинный, серый, с черепичными китайскими крышами вперемешку с европейскими; за ним низкие сопки, поросшие редким кустарником; за сопками — небо. Сама крепость, её форты и бастионы, пряталась за этими сопками, не показывая себя поезду.

Это был Старый Город Артура — китайская его часть, в которой жили и работали тысячи китайских торговцев, грузчиков, ремесленников, банщиков, прачек. Дальше, за поворотом дороги, начинался Новый Город — русская часть, выстроенная за пять лет на голом месте, с прямыми улицами, с электрическим освещением, с собором, с морским офицерским собранием. Я этого ничего ещё не видел; я знал по карте.

На вокзале меня встречали трое.

Первый — флигель-адъютант Стесселя, молодой капитан в чёрной шинели, со скуластым красноватым лицом, по фамилии, как я узнал позже, Водяга. Второй — представитель Кондратенко, штабс-капитан Лопатухин, тот самый помощник Шварца, среднего роста, в очках, с худым внимательным лицом. И третий — Шварц, который ехал в моём же поезде в соседнем вагоне; мы с ним условились в Мукдене встречаться по прибытии, чтобы не показывать связи.

Водяга вышел вперёд, козырнул.

— Ваше высокопревосходительство. Генерал-лейтенант Стессель просит Вас откушать у него сегодня вечером. В семь часов. Извозчики Вас доставят сначала в Дом проезжающих, где Вам приготовлены апартаменты.

— Спасибо, капитан. Передайте Анатолию Михайловичу, что я благодарю и буду.

— Слушаюсь.

Я повернулся к Лопатухину.

— Штабс-капитан. Передайте Роману Исидоровичу мой поклон. Я к нему просил бы быть завтра утром, в десять часов, в его служебном кабинете. По частному делу, без свидетелей. Если удобно.

Лопатухин чётко кивнул.

— Удобно, Ваше высокопревосходительство. Я доложу. Если будут возражения, телеграфирую в Дом проезжающих сегодня вечером.

— Спасибо.

Шварца я приветствовал коротко, как обыкновенного знакомого; он мне ответил тем же. Никто из встречавших не показал, что между нами есть особая связь.

Дом проезжающих стоял в Новом Городе, в трёх кварталах от собора. Это было двухэтажное каменное здание с высокими окнами, выкрашенное в светло-серое, с парадным крыльцом под белым козырьком. Внутри было тепло, чисто, по-европейски: красные ковры на полу, газовые лампы на стенах, тяжёлая мебель красного дерева. Мне выделили двухкомнатный номер на втором этаже с видом на улицу. Северцов получил соседнюю комнатку поменьше.

Я разделся, умылся, переоделся в чистый мундир. Часы показывали половину шестого. До Стесселя оставалось полтора часа.

Я подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари — один за другим, по цепочке. Извозчик стоял у крыльца, ждал. Двое русских офицеров шли по тротуару в сторону собора, оживлённо разговаривая. У соседнего дома китайский мальчишка лет десяти продавал газеты, выкрикивая что-то тонким голосом. Жизнь шла своим чередом, не зная, что через две недели здесь начнётся.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло.

И подумал: вот, голубчик, ты здесь. Ты три года готовился к этой минуте. Ты приехал. Завтра в десять у Кондратенко. Сегодня в семь у Стесселя. Между ними одна ночь.

Эта ночь у меня будет короткая.

К Стесселю я приехал ровно в семь.

Дом коменданта крепости стоял на возвышении, над портом, в окружении небольшого казённого сада с белыми скамейками вдоль дорожек. Это был большой одноэтажный особняк с колоннами по фасаду, выкрашенный в густо-жёлтый цвет, с зелёной крышей. У подъезда стояли два часовых в полной форме. Меня встретили на крыльце; провели в большую гостиную с тяжёлыми портьерами, с люстрой в три яруса, с роялем у окна.

В гостиной собирались гости.

Я насчитал около пятнадцати человек. Сам Стессель — генерал-лейтенант, начальник Квантунского укреплённого района, среднего роста, плотный, с круглым красным лицом, с длинными седыми усами; его жена Вера Алексеевна — высокая, полная, в тёмно-зелёном бархатном платье, с большим бриллиантовым крестом на груди; контр-адмирал Витгефт, временно командующий эскадрой после Старка, худой, длинноносый, в чёрной парадной форме; полковник Рейс, начальник штаба крепости, маленький, юркий, с быстрыми глазами; ещё несколько штаб-офицеров, ещё двое моряков, две дамы, видимо, жёны кого-то из них. Кондратенко не было.

Стессель шагнул ко мне навстречу с распростёртыми объятиями.

— Николай Иванович! Дорогой! С приездом в нашу провинциальную глушь!

Я наклонил голову, пожал ему руку.

— Анатолий Михайлович. Благодарю за приглашение.

— Бросьте, бросьте. Какие там благодарения. Мы Вас ждали, и Вы приехали, и это всё, что нам нужно. Прошу к столу, господа.