"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 65

Это то, что я сегодня себе сказал.

И с этой мыслью лёг спать.

В следующие недели машина пошла.

Линевич выдвинул резерв на Ялу навстречу высадке японцев в Корее. Бой у переправы был двенадцатого февраля. Резерв отбил авангард японской армии Куроки, нанёс потери и отступил в порядке на заранее подготовленные позиции в глубине. Это был первый наземный бой войны, и мы его провели без катастрофы. Линевич телеграфировал в Хабаровск коротко: «Сделано как договаривались. Отход по плану. Корпус собирается у Ляояна. С уважением. Линевич».

Я на эту телеграмму ответил также коротко: «Спасибо, Николай Петрович. Дальше Ваше. Г.»

Чичагов выпустил Иессена в Японское море. Владивостокский отряд за первые две недели потопил три японских транспорта, повредил крейсер «Идзуми». Это было больше, чем кто ожидал. Чичагов этим делом гордился тихо.

В Артуре Старк был отстранён, заменён Макаровым. Макаров выезжал из Кронштадта двадцать четвёртого февраля. Я его прибытия ждал особо. Я этого человека знал по моей советской памяти и знал, что у него в моей учебной хронологии впереди тридцать первое марта. На «Петропавловске». На мине.

Это была моя следующая задача. Об этом будет глава следующая.

А пока у меня в Хабаровске был февраль. Холодный, ясный, с длинными днями служебной переписки, с еженедельными сводками Селиванова, с донесениями Чичагова, с записями Северцова по социальной карте края, с обеденными рассказами Феодосии Сергеевны о местных новостях (помер старый нанаец Фока на Петропавловской переправе; в Покровке у Антонины Сергеевны двенадцать учениц и две новые приходят со следующей недели; купец Степанов обещал пожертвовать на лазарет две тысячи рублей).

И вечерние часы у камина, в кабинете, с тетрадью, открытой на коленях, с лёгким потрескиванием берёзового полена, с Хабаровском за окном в морозной синеве, с тысячами вёрст за этим Хабаровском в Маньчжурии, в Корее, в Японском море, на внешнем и внутреннем рейдах Артура, в широких равнинах у Ляояна, где собирались войска Линевича.

И я у этого камина был спокоен. Не бодр, не весел, спокоен. Машина работала. Каждый за свой кусок отвечал. Дальше было длинное-длинное лето.

Часть первая закрывалась.

Я поехал на войну.

По уставу.

Глава 5

Двадцать девятого января, в десять часов утра, я выехал из Хабаровска.

На вокзале меня провожали Селиванов, Будберг, Соломин, Кречетов, городской голова с двумя гласными от думы, и небольшая толпа обыкновенных хабаровцев, которая собралась без всякого объявления, по слуху. Я этого не хотел и не предусматривал. Но они стояли — мещане в шубах, бабы в платках, мальчишки на ящиках у багажного склада, — и я не мог их прогнать. Я снял фуражку, поклонился. Они мне поклонились в ответ. Это длилось секунды три, но эти три секунды я запомнил.

Селиванов подошёл последним. Подал руку.

— Николай Иванович. Возвращайтесь.

— Вернусь, Андрей Николаевич. По уставу.

Он усмехнулся углами рта. У него за прошлый месяц на лице появилось что-то новое — не усталость, а собранность, какая бывает у людей, которые знают, что им предстоит долгая зима и что они её перенесут.

— Я тут не сорвусь, Николай Иванович.

— Не сомневаюсь.

— Только об одном прошу. Телеграфируйте чаще. Не служебное — частное. Что у Вас на месте. Что Вы видите. Что Вы думаете. Мне отсюда трудно судить без Вашего глаза.

— Буду телеграфировать.

Мы пожали руки. Будберг подал мне портфель с бумагами, которые я брал с собой. Артемий поставил у входа в вагон мой саквояж. Кречетов протянул аптечный пакет.

— Николай Иванович. По одному порошку утром и вечером. Если будет давить в груди — рассасывать под языком, не глотая. Если станет хуже — телеграфируйте мне немедленно, я по железной дороге дойду до Вас за четверо суток. Я с Артемием договорился: если Вы не выдержите, он мне даст знать прямо, без Вас.

Я посмотрел на Кречетова. Он смотрел на меня — спокойно, без сентиментальности, как обыкновенно. Только глаза у него за очками были чуть темнее обычного.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что, Николай Иванович. Это моя обыкновенная работа.

— Вы дома сами, без меня, не залежитесь?

— Не залежусь. У меня в лазарете с понедельника двенадцать новых раненых из Артура. Им я нужен сильнее, чем Вам.

Это было правда. С двадцать седьмого по госпиталям Дальнего Востока пошли первые раненые с Артура — пока немного, флотские, обожжённые и контуженые, привезённые санитарными пароходами через Шанхай и далее по железной дороге. Кречетов с понедельника пропадал в лазарете до полуночи.

Я кивнул, поклонился ему. Он наклонил голову на свой европейский манер, без поклона.

Северцов уже стоял в вагоне у окна, в шинели, с моим вторым портфелем под рукой. Будберг оставался в Хабаровске — на нём была связь, и без него штаб бы расползся. Артемий ехал со мной до Никольск-Уссурийского, дальше возвращался обратно. С ним я о его возврате уже договорился — он рвался ехать со мной до конца, но я ему сказал твёрдо: дом без тебя расползётся, а штаб без Будберга не расползётся только потому, что у Будберга на это сил хватит, а у Соломина бы не хватило. Артемий обиделся, но потом подумал и согласился. Он, при всей своей простоте, понимал.

Я вошёл в вагон. Это был обыкновенный штабной вагон, прицепленный к курьерскому поезду на Никольск-Уссурийский — два купе, общий салон с длинным столом, маленькая кухонька, отделение для денщика. Поезд был военный, с двумя ротами уссурийского пехотного полка, которые ехали к месту сбора в Никольск-Уссурийском, и с несколькими офицерами, направлявшимися в маньчжурский корпус. Их я в дорогу с собой не звал в салон — пускай отдыхают.

Через десять минут поезд тронулся. На перроне Селиванов поднял руку. Я ему в окно — тоже. Хабаровск медленно поплыл назад, белый, в морозном пару, с золотыми крестами над собором, с моим жёлтым домом на яру, с пристанью, на которой стояли вмёрзшие в лёд баржи. Через минуту дом скрылся за поворотом. Я ещё постоял у окна, глядя на удаляющийся город, потом сел.

Северцов напротив меня снимал шинель.

— Сергей Андреевич.

— Слушаю.

— Едем долго. До Никольск-Уссурийского сутки с лишним. Дальше через Маньчжурию до Харбина ещё трое-четверо суток, как пойдёт. У нас в дороге будет время. Я Вас прошу — не уставайте по дороге. Спите хорошо. Ешьте хорошо. На месте мне нужны будете в полной силе.

— Слушаюсь, Николай Иванович.

— И ещё. У меня к Вам будет одно отдельное поручение, на которое сейчас не время. Я Вам о нём скажу в Харбине. До Харбина не думайте.

Северцов посмотрел на меня, не спросил. Это в нём я особенно ценил. Кто-то другой переспросил бы, потянул бы за нитку. Северцов — нет. Он понимал, что если я ему сейчас не говорю, значит, мне нужно сначала договорить с самим собой.

— Хорошо, Николай Иванович.

Он повесил шинель, сел у окна с моей стороны вагона, открыл какие-то бумаги и стал работать. Артемий за дверью купе разогревал самовар. Поезд набирал ход. За окном пошёл лес — низкий, заснеженный, с длинными синими тенями от утреннего солнца.

Я открыл портфель, достал тетрадь, перо. Подержал перо над чистой страницей. Подумал. И записал:

«День первый дороги. Хабаровск остался за плечом. Машина запущена. Артур — потеряли три корабля по плану. Линевич — на месте. Чичагов — на месте. Зарубин — на месте. Я — еду к Линевичу».

Закрыл тетрадь. Сунул в портфель.

Лёг на диванчик — мягкий, обитый кожей, с высокой подушкой. Уставать я начал ещё на перроне, а с того момента, как поезд тронулся, у меня в груди стало тяжелее. Я закрыл глаза. Решил — пока спать. Думать буду по дороге.

И уснул сразу, чугунным солдатским сном, какой у меня обыкновенно приходит в дорогу, когда после долгой подготовки наконец началось движение и можно перестать держать всё на плечах.

До Никольск-Уссурийского я в общей сложности проспал часов десять из суток с лишним. Это было невероятно много. Я в обыкновенной жизни столько не спал, мне Кречетов прописывал семь, я выторговывал шесть с половиной. А тут — десять. Это, я понимал, было моё тело, наконец-то отпущенное на отдых после трёх лет беспрерывной работы. Я ему дал, что просил.