"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 60

— Это записка от группы петербургских социал-демократов для редакции «Искры». С просьбой не приезжать в Россию в ближайшие месяцы лидерам круга. Особенно Ленину. Потому что мы внутри не уверены, что встретят их здесь друзья. Слишком много провалов. Слишком мутно.

Я медленно взял конверт. Подержал в руке. Лёгкий.

— Иосиф Маркович. И почему это должно идти через меня?

— Потому что все обыкновенные каналы у нас сейчас под подозрением. Нам нужно что-то совершенно постороннее. Вы едете в Хабаровск через две-три недели. Оттуда у Вас есть переписка частная через Никольск-Уссурийский, через Владивосток. Через Владивосток в Японию, в Йокогаму. Из Йокогамы пароходом куда угодно. В Швейцарию придёт через Иокогаму, Сингапур, Суэц, Геную. Долго. Зато никто этой дороги не отслеживает.

Я долго смотрел на конверт.

В моей советской памяти у меня было твёрдо известно: Ленин в это время за границей. Он в Россию в эти годы не ездил. Он в семнадцатом году приедет впервые за пятнадцать лет. И то, что петербургские социал-демократы ему сейчас пишут «не приезжай», может быть, даже и не нужно. Он и так не собирается.

Но это знание было моё. Внутреннее. У этих петербургских социал-демократов этого знания не было. Они реально боялись за Ленина. И реально просили передать.

И самый важный факт был в другом. Если я этот пакет передам, то у меня внутри социал-демократического круга заводится связь. Не в смысле, что я социал-демократ. А в смысле, что между мной и Лениным, между мной и редакцией «Искры», между мной и тем, кто будет через четырнадцать-пятнадцать лет управлять этой страной, будет ниточка. Тонкая. Доверительная. Без заявки. Без подписки. Без всякой компрометации меня.

Это было то, ради чего я здесь родился в эту чужую жизнь.

Я поднял глаза на Гольдмана.

— Иосиф Маркович. Я передам.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Один вопрос. Кому на той стороне её отдать?

— В Йокогаме Вашему агенту указано отнести в японский книжный магазин Маруяма-сёрин в Бенирякане, спросить хозяина, назвать пароль. Хозяин отправит дальше. Пароль я Вам отдельно скажу. Запомните, не пишите.

— Хорошо.

— Николай Иванович. Если где-то между Хабаровском и Йокогамой пакет пропадёт, я Вас ни в чём не обвиню. Я Вам это обещаю.

— Я это знаю, Иосиф Маркович.

Мы посидели ещё минут двадцать. Допили чай. Я взял у него обновлённый список (двадцать восемь имён, написанных мелко, на тонкой папиросной бумаге, которая в случае беды горит мгновенно) и серый конверт. Конверт положил во внутренний карман сюртука. Список развернул, прочитал два раза для запоминания, скатал в тонкий комок и там же, у Гольдмана, в его жестяной пепельнице, сжёг. Гольдман наблюдал спокойно. Он этого ждал.

— Иосиф Маркович.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Если после совещания мне нужно будет Вас увидеть ещё раз, Вы будете здесь?

— Я здесь буду всегда. Пока жив.

Я поклонился. Вышел.

На Литейном была белая ночь, в самом её позднем часе. По Литейному шёл пустой одинокий извозчик. Я сел.

— На Михайловскую.

— Слушаюсь, барин.

Извозчик щёлкнул кнутом. Пара лошадей затрусила.

Я смотрел в светлую ночь за окном пролётки. У меня во внутреннем кармане лежали двое: серый конверт и пепел двадцати восьми имён по пяти городам.

И у меня внутри было спокойно.

Не от того, что я стал социал-демократом. Я им не стал и не стану. Я был старый коммунист, советский генерал в отставке, по случаю вживший в чужое тело в чужой империи. Но у меня теперь была нитка туда, куда у Гродекова настоящего никогда нитки не было.

Это было то, ради чего я сюда приехал.

Двенадцатого июля было Особое совещание.

Совещание состоялось в Зимнем дворце, в Малахитовом зале, по особому плану. Присутствовали: государь, председатель Комитета министров, Витте, Куропаткин, Ламздорф, Плеве, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович (дядя государя), Алексеев, который приехал из Артура нарочно, в адмиральской белой парадной форме, маленький, плотный, с тёмными вкрадчивыми глазами, на меня взглянул с любопытством, без всякой враждебности (он был добродушнее, чем я ожидал), Безобразов, Абаза, и я.

Я сидел на стороне Витте и Куропаткина. Безобразов на противоположной. Алексеев посередине, у государя справа.

Государь открыл заседание короткой речью. Я в неё не вслушивался. Государь говорил мягко, вежливо, обтекаемо, как умел. Смысл сводился к тому, что на Дальнем Востоке устройство нынешнее несовершенно, и необходимо выслушать мнения заинтересованных лиц для выработки решения.

Слово взял Безобразов.

Безобразов за этот год почти не изменился. Седой, с круглыми тёмными глазами, с короткой бородкой, с быстрым горячим темпом речи. Он говорил двадцать минут. Изложил необходимость концентрации власти. Указал на разногласия между ведомствами. Привёл пример лесных концессий в Корее (как проблему, вызванную несогласованностью; о том, что концессии его собственные, он не упомянул). Закончил призывом учредить наместничество с широчайшими полномочиями в одни руки.

Кому, он не сказал. Все поняли кому. Алексееву.

Государь кивнул. Сказал:

— Сергей Юльевич. Прошу Вас.

Витте встал. Поправил сюртук. Заговорил медленно, веско, с той интонацией, которая у Витте у меня в первом томе моей здешней жизни оставила сильнейшее впечатление.

— Ваше императорское величество. Господа.

(Пауза.)

— То, что изложил Александр Михайлович, заслуживает внимания. Действительно, устройство на Дальнем Востоке несовершенно. Действительно, несогласованность между ведомствами есть.

(Пауза.)

— Но выход, который Александр Михайлович предлагает, есть путь к войне.

Государь едва заметно поморщился. Безобразов резко выпрямился.

— Сергей Юльевич! Я этого слова не допускаю.

— Александр Михайлович, — Витте повернулся к нему всем туловищем, — Вы допускаете это слово каждый день в Ваших записках на высочайшее имя. Вы лично, в декабре прошлого года, в записке от двадцать седьмого, открыто писали о необходимости «занять Корею до наступления японцев». То есть о необходимости войны на наших, а не на их условиях. У меня копия этой записки в столе. Если Его Величество изволит, я могу прислать.

Государь посмотрел на Безобразова. Безобразов побледнел. Молчал.

Витте продолжил.

— Я прошу Особое совещание рассмотреть наместничество не как способ концентрации власти для войны, а как способ координации администрации для мира. Если наместник нужен, он нужен фигурой церемониальной, председательствующей, а не управляющей. Управляют на местах подготовленные администраторы. Они у нас на Дальнем Востоке есть.

Витте посмотрел в мою сторону.

— Я прошу выслушать генерал-губернатора Приамурского края Николая Ивановича Гродекова. Он здесь единственный, кто край действительно знает.

Государь кивнул мне.

— Николай Иванович. Прошу Вас.

Я встал.

Я говорил двенадцать минут.

Текст у меня был заранее выстроен. Я этот текст выстраивал за неделю у себя в гостинице на отдельных листах, перебирая раз за разом, пока не нашёл точную интонацию.

Начал спокойно. С перечисления фактов, которыми располагал. Численность войск Приамурского округа, состав, расквартирование. Состояние складов. Запасы хлеба, фуража, патронов, снарядов. Пропускная способность Транссиба с поправкой на сезон. Сроки развёртывания полной мобилизованной армии на Маньчжурском театре. Сроки формирования резервов на Ялу. Курьерский путь через Якутск как обеспечение связи в случае повреждения главной линии.

Я говорил на языке цифр и дней. Без оценок. Без эмоций. Без идеологии.

Государь слушал, наклонившись чуть вперёд. Куропаткин кивал. Витте следил за лицом государя внимательно. Безобразов сидел, закрыв лицо рукой. Алексеев смотрел в стол.

Я закончил следующим:

— Ваше императорское величество. Я за три года выстроил на Дальнем Востоке машину, которая в случае войны будет работать. Мне для этого не нужно наместничество. Мне для этого нужно одно: чтобы мне на этой машине не мешали. Если Особое совещание учредит над моей машиной нового начальника с правом приказа, машина расстроится за месяц. Если Особое совещание оставит машину в покое и расширит мои собственные формальные полномочия на смежные территории на время особой обстановки, машина выдержит тот случай, к которому мы её готовили.