"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 19

Он кивнул. Помолчал. Потом, неожиданно для себя, кажется, добавил:

— Спасибо вам, ваше высокопревосходительство.

— За что, голубчик?

— За то, что вы это мне ответили — а не отчитали. Я бы при другом начальнике себе такого вопроса не позволил.

Я тоже помолчал. Потом — повернулся к нему, посмотрел внимательно. У Северцова на лице ничего не было, кроме обыкновенной его внимательности.

— Сергей Андреевич. Вы себе и впредь такие вопросы позволяйте. У нас служба впереди такая, что без таких вопросов мы из неё с ума сойдём.

Он наклонил голову. Это, я понял, для него было важно. Северцов потихоньку вырастал из адъютанта в собеседника. Это, в общем, была главная новость моей этой пароходной поездки. Я её и записал вечером в тетради коротко, одной строкой:

«Северцов начал спрашивать. Это хорошо».

Утром субботы, девятнадцатого мая, на горизонте показался Благовещенск.

Город стоял на левом берегу Амура — широко, на ровном месте, без сопок, с белыми и зелёными крышами в утреннем солнце, с двумя церквами, видимыми издалека, и с длинной набережной. По мере приближения становились видны пристань, склады, телеграфные столбы, заводская труба где-то в стороне. На реке — суда: два или три буксира, баржи, рыбачьи лодки. На правом, китайском берегу — низкое, неровное поселение, кажется, городок Сахалян, без всяких архитектурных претензий. И — что я отметил сразу — никаких признаков русского присутствия там, на правом берегу. Только китайские джонки у воды и какая-то вышка с флагом, цинским, видимо.

Я стоял на палубе и смотрел на город, в который мне предстояло войти как командующему, наказному атаману и приамурскому генерал-губернатору. Через сорок три дня этот город будет обстреливаться китайской артиллерией с того самого правого берега, и в нём будут происходить вещи, о которых я в своей реальной жизни читал в учебниках. Я знал об этом. Никто здесь ещё не знал.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал у меня за спиной Будберг. — Велите трапу подаваться?

— Велю, Алексей Павлович. Подавайте.

Пароход медленно подходил к пристани. Капитан Замятин крутил рулевое колесо на мостике, отдавал команды машине. Из трубы валил густой дым. На пристани уже была видна группа встречающих — несколько офицеров в полной форме, два или три чиновника в сюртуках, по краям — казачий караул в синих чекменях.

Я застегнул китель на верхнюю пуговицу. Поправил шпагу. Надел фуражку.

— Ну что, голубчики, — сказал я Северцову и Будбергу. — Поехали в Благовещенск.

И мы все трое спустились к трапу, под которым, на берегу, ждал военный губернатор Амурской области генерал-майор Константин Николаевич Грибский.

Глава 7

Грибский ждал меня у трапа.

Я его узнал прежде, чем спустился — потому что общая голова мне его выдала с одного взгляда. Низкого роста, плотный, с короткой шеей, с круглой головой на этой шее, с белыми, аккуратно подстриженными бакенбардами и таким же белым, аккуратно подстриженным усом, без бороды. Лет ему было под шестьдесят. Лицо красноватое, обветренное, с мелкой сеткой жилок на щеках, но не пьяное — а такое, какое бывает у людей, выросших на ветру. Глаза — небольшие, блёкло-серые, без особого блеска, но и без тусклости. Полная парадная форма с аксельбантом, шашка у бедра, белые перчатки — он, оказывается, действительно носил белые перчатки на всех инспекциях, как и говорил мне Соломин со слов Зарубина. Сейчас он держал их в левой руке.

Я сошёл по трапу. Грибский сделал три шага навстречу, остановился, отдал честь. Я ответил.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Константин Николаевич.

— Имею честь приветствовать на земле Амурской области. Прошу извинить за скромность встречи — я предпочёл не созывать торжества, как Вы, кажется, любите.

Это была первая фраза, и она была — не дружественная. Не враждебная, нет, ничего такого. А такая ровная, чуть холодноватая, как будто Грибский говорил с равным себе коллегой, а не со старшим начальником. У меня внутри сразу подобралось — это, голубчик, и есть тот самый Грибский. Не злой, не лукавый, а именно такой: с аккуратной, хорошо отглаженной мужской спесью, с тем чувством служебной независимости, которое у пограничных военных губернаторов часто бывает результатом многих лет фактической самостоятельности. Я к нему был готов.

— Спасибо, Константин Николаевич. Я как раз и предпочёл бы — без церемоний.

Я обошёл его и прошёл к группе встречающих. Их было четверо. Полицмейстер Благовещенска — толстый, краснолицый, с усами щёткой — поклонился; городской голова — пожилой купец в чёрном сюртуке, с седой бородой — то же самое; и двое офицеров. Один — долговязый, тощий капитан с какой-то папкой подмышкой, видимо, из канцелярии Грибского. И второй — крепкий, плечистый, средних лет, с коротко стриженной рыжеватой бородой с проседью, с маленькими умными глазами, в полевой форме без единой парадной мелочи. Я узнал его сразу — общая голова мне подсказала ясно. Полковник Зарубин, командир Восточно-Сибирского стрелкового полка в Благовещенске.

Полковник был именно такой, каким я его про себя представлял по докладам — невысокий, плотный, шея в воротнике как у быка, лицо умное и грубоватое, глаза внимательные. На груди — две колодки. Я ему отдал честь персонально, кивком, и он ответил — коротко, по-уставному, без единого лишнего движения.

— Господа, — сказал я. — Спасибо, что приветствуете. Я в Благовещенске буду три дня. График такой: сегодня — отдых после дороги. Завтра — у Константина Николаевича для совещания и деловой беседы; затем осмотр гарнизона и береговых батарей с Михаилом Ивановичем. Послезавтра — городское общество, встреча с купечеством, посещение лазарета и собора. На третий день — обратно в Хабаровск. Никаких парадов, никаких торжественных обедов. Никого специально не задерживайте. Договорились?

Все кивнули. Грибский кивнул последним и чуть медленнее остальных. Я этот его кивок отметил.

Дом Грибского — генерал-губернаторский по форме, не его частный — стоял на главной улице Благовещенска, недалеко от пристани. Дом был хороший, просторный, двухэтажный, оштукатуренный, с балконом на Амур. Меня поместили на втором этаже, в гостевых комнатах, — кабинет, спальня, маленькая гостиная, отдельная комната для Артемия. Свите Грибский выделил соседние комнаты — Северцову и Будбергу по отдельной, Гордиенке с конями отдали место в каретном сарае.

Я с дороги вымылся, переоделся в простой сюртук без аксельбантов и сел у окна. С балкона второго этажа Амур был виден весь — широкая, мутная, серо-жёлтая в полуденном солнце, с тёмной чёрточкой китайского берега вдали. На том берегу, я видел, шевелилось — какие-то фигурки, лодки у воды, чуть выше — низкие домики Сахаляна. Вот, подумал, тот самый берег. Через сорок три дня оттуда полетят снаряды. Сейчас он мирный, обыкновенный, как и тысячу других мест на Амуре.

К обеду пришёл Артемий, доложил, что Константин Николаевич приглашает на семейный ужин в восемь часов вечера. Я согласился — отказываться было нельзя, обидится. И в восемь вечера — после двухчасового сна, который оказался нужнее, чем я думал, — я спустился вниз.

Жена Грибского — Мария Аркадьевна, лет под пятьдесят, полная, с двойным подбородком, в тёмно-синем платье с белым воротником — встретила меня в гостиной с такой светской учтивостью, какая бывает у людей, тридцать лет проработавших на разных гарнизонах в качестве жены военного. У них дочь, тоже Мария, — двадцати трёх лет, незамужняя, тихая, с серыми глазами в мать. Сын — поручик Константин Константинович, служит в Петербурге в гвардейской артиллерии, не приехал. За столом нас было пятеро — я, Грибский, Мария Аркадьевна, дочь Мария и Северцов, которого я взял с собой. Будберга оставил отдыхать. Грибский, кажется, ожидал, что я приду один — ну так пусть привыкает.

Ужин шёл ровно, без всякой остроты. Подавали — щи, ростбиф с гарниром из жареной картошки, на десерт — варенье из брусники с белым хлебом. Вино — тонкое, красное, кажется, бордоское. Я не пил — из-за Кречетова, я ему обещал на ближайшие два месяца — попросил себе клюквенного морсу. Грибский удивился, но настаивать не стал.