Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 31

— Ну что, агент, — сказал он с той бодростью, какая дается только с четвертым стаканом. — Порадуйте нас. Вы уже знаете, отчего умер дядя, или нам предстоит еще одна ночь в этом склепе?

— Знаю кое-что, — сказал я. — Но говорить об этом за столом не стану.

— Отчего же? Мы тут все свои. — Он обвел стол стаканом. — Или вы полагаете, что кто-то из нас…

— Томас, — сказал доктор Кэмпбелл.

— А что Томас? Что Томас⁈ — Стакан стукнул о стол. — Двое суток мы ходим вокруг да около и притворяемся, будто ничего не происходит. Дядя лежит наверху с лицом, от которого Марту трижды стошнило. Радио сломано. Телефон мертв. Море бушует вокруг. И вот приезжает человек из Вашингтона, разгуливает по дому с фонарем, фотографирует пыль в подвале, да-да, мне уже сказали, и мы должны делать вид, что это визит вежливости?

В столовой стало тихо. Свечи качнулись, где-то в глубине дома хлопнула дверь.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте напрямую, раз уж вы так этого хотите.

Глава 15

Анатомия яда

Я отложил вилку.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца. Что именно его убило, я скажу, когда закончу исследования, а не раньше. Радиостанцию сломало вовсе не ветром. Антенный кабель разрезан кусачками в двух местах, вырезанный кусок унесен, чтобы провод нельзя было восстановить. Запасной кабель из сарая тоже исчез. — Я оглядел сидящих за столом. — Это значит, что кто-то в этом доме не хочет, чтобы отсюда уходили сообщения. И действовал этот человек уже после того, как стало известно, что я еду сюда.

Воцарилось долгое молчание.

Первой заговорила Эвелин. Она отпила вина, поставила бокал и сказала спокойно, почти светски:

— Знаете, что самое неприятное в ваших словах, агент Митчелл? Не то, что среди нас есть убийца. К этому я, представьте, за сутки почти привыкла. — Она посмотрела на меня поверх свечи. — Неприятно то, что он был на моих глазах весь день и я не заметила ничего. Вот это по-настоящему унизительно.

— Эвелин, ты чудовище, — сказал Томас.

— Я реалистка, милый. Это разные вещи, хотя со стороны и похоже.

— А я скажу, — раздался голос от дверей.

Миссис Данверс стояла в проеме с подносом в руках и не входила. Лицо у нее было каменное, губы белые.

— Никто не резал никаких проводов, — произнесла она. — Это вовсе не так. Просто дом не хочет, чтоб мы звали помощь. Дом никогда этого не хотел. — Она все-таки вошла и поставила поднос на буфет с такой силой, что зазвенела посуда. — Если вы, сэр, останетесь тут до конца, вы это поймете, как поняли до вас другие.

— Миссис Данверс, — сказал я мягко, — сядьте, пожалуйста.

— Мне не положено, сэр.

— Сядьте. Я вас прошу.

Она поколебалась, оглянулась на пустой хозяйский стул и села на самый краешек ближайшего, сложив руки на коленях, как школьница.

— Расскажите мне о капитане, — попросил я.

Доктор Кэмпбелл поднял голову. Томас застонал и потянулся к бутылке. Эвелин чуть подалась вперед, в глазах у нее мелькнул интерес, первое живое чувство за весь вечер.

— Вы не поверите, — сказала миссис Данверс.

— Это не важно, поверю ли я. Я хочу знать, что это за легенда.

Она молчала так долго, что я решил, она не станет говорить. Потом заговорила, голос ее переменился. Стал ровным, отстраненным, как у человека, повторяющего заученное с детства.

— Иеремия Банкер ходил на «Персевиренсе» из Нью-Бедфорда. Он был капитан удачливый, из тех, кому кит сам идет под гарпун. На этой удаче он поднял вот этот дом, в котором мы сейчас находимся. — Она указала подбородком куда-то вверх, на портрет за стеной. — А в сорок седьмом году, в свой последний рейс, он привел судно назад один.

— Как это один?

— Так и есть. Судно вошло в гавань само, под парусами, а на палубе стоял он один. Двадцать три человека команды не вернулись. — Она не мигала. — Говорили разное. Что это была лихорадка. Или будто шлюпки унесло. А потом стали говорить другое. Будто в южных водах у них кончилась вода, а капитан решил, что вода должна остаться только ему. Поэтому до берега добрался только он.

Свеча перед ней качнулась и потекла воском.

— Его судили, — сказала миссис Данверс. — И оправдали, потому что доказать было нечем, свидетелей не осталось. Ни одного. — Она многозначительно помолчала. — Он вернулся сюда, на остров, заперся в этом доме и прожил тут еще одиннадцать лет, ни разу не возвратившись на материк. А умер, — она подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо, — в той самой комнате наверху. Один. За запертой дверью.

Ветер снаружи ударил в ставни, все за столом вздрогнули. Все, кроме экономки.

— Его нашли утром, — продолжала она тем же ровным голосом. — Дверь была заперта изнутри на тот же засов. Лицо у него было такое, что человек, который его нашел, а это был Джосая Финниган, дед нашего Финнигана, до конца дней своих не мог о том говорить. — Она перекрестилась. — Он умер от собственного крика, так у нас говорят. Крикнул так, что душа вышла. И с тех пор, когда в этом доме кто-то из Банкеров должен умереть, ночью слышат крик. Не человеческий. Его слышала моя мать перед смертью старого мистера Джона в тридцать первом. Слышала я в ту ночь, когда умерла первая миссис Банкер, миссис Маргарет, шесть лет назад.

Она посмотрела на меня в упор.

— И я слышала его вчера, — сказала миссис Данверс. — В третьем часу ночи. Я лежала и слушала, и он шел сверху, из-под самой крыши, и он длился, покуда я не начала читать «Отче наш» вслух. А наутро хозяин лежал мертвый.

Тишина в столовой стала такой, что слышно было, как оплывает воск.

Томас Банкер поставил стакан очень осторожно, будто боялся его уронить.

— Вчера, — сказал я. — В третьем часу ночи. Вы уверены во времени?

— У меня в комнате часы бьют четверти, сэр.

— Кто-нибудь еще слышал этот крик?

Я обвел глазами сидящих за столом.

Доктор Кэмпбелл смотрел в тарелку.

Эвелин Банкер разглядывала свои ногти.

А Томас Банкер вдруг сказал, тихо, не поднимая головы:

— Я тоже слышал.

— Томас! — вскинулась Эвелин.

— Что Томас? — Он посмотрел на нее с внезапной злостью. — Я слышал. Я не спал, я был… я был у себя, и я слышал. — Он повернулся ко мне, лицо у него в свечном свете было совсем молодое и испуганное. — Это не крик, агент. Это… я не знаю, как сказать. Это как будто где-то очень далеко и очень высоко тянут одну ноту. Тонко. И все это не кончается. Минуту, может, две. От этого звук у меня волосы шевелились на голове, вот честное слово.

— В котором часу это было?

— Я не смотрел на часы, — сказал он и добавил, помолчав: — Но было темно, ветер уже начинался. Так что да. Ночью, поздно ночью.

Я записал.

— Доктор? — спросил я.

Кэмпбелл не поднял глаз от тарелки.

— Я сплю с берушами, — сказал он. — Двадцать лет уже как. У меня бессонница, а этот дом ночью скрипит.

— А вы, миссис Банкер?

Эвелин улыбнулась мне через стол, медленно, красиво и совершенно непроницаемо.

— Я, агент Митчелл, в ту ночь приняла две таблетки веронала и проспала до девяти, — сказала она. — Так что если по дому и ходил призрак старого людоеда, ко мне он постучаться не удосужился. — Она подняла бокал. — О чем я, признаться, немного жалею. Хоть какое-то разнообразие.

После ужина я попросил свечей, побольше, забрал у Марты чайный столик и заперся у себя в комнате.

Комнату мне отвели в западном крыле, гостевую. Узкая кровать, умывальник с кувшином, гардероб размером с корабельную каюту и окно, за которым в темноте гудело море.

Электричества не было. Я расставил шесть свечей полукругом на столике, придвинул стул и разложил полевой набор.

Набор криминалиста это далеко не лаборатория. Просто плоский кожаный чемоданчик с гнездами.

Два десятка пробирок, пипетки, предметные стекла, спиртовка, штатив, лупа с подсветкой, набор реактивов в притертых флаконах, фильтровальная бумага, пинцеты, стеклянная палочка. Все что нужно, чтобы в полевых условиях отделить кровь от ржавчины, а сахар от стрихнина. Не больше.