Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер - Страница 50

— Я пока не готова афишировать наши отношения.

Я сосредотачиваюсь на взбивании яиц и избегаю зрительного контакта. Я понимаю ее опасения. На меня вообще-то рано делать ставки. Еще многое нужно доказать.

— Ладно.

— Я имею в виду, наши друзья...

Слово «наши» бьет прямо в грудь. Обожаю, когда это слово слетает с ее губ.

— Я не против, чтобы они знали, — продолжает она. — Но... — Пен подходит, и я внутренне готовлюсь к тому, что вызвало это обеспокоенное выражение на ее лице. Она проскальзывает между мной и столешницей, обвивает руками мою шею и заставляет поднять голову, чтобы я посмотрел ей прямо в глаза. — Я знаю, что между нами все по-настоящему, Дек. Но на первом месте Хейзел.

— Конечно.

— А это значит, что мы пока не можем ей ничего говорить.

Я наклоняю голову и целую ее.

— Это твое решение. Сделаем это тогда, когда ты посчитаешь нужным.

Она улыбается и целует меня еще раз, но я проникаю языком в ее рот. Все едва снова не выходит из-под контроля, прежде чем она выскальзывает из-под моей руки.

— Спасибо. Для меня это очень важно.

Я заканчиваю возиться с яйцами, делая из них болтунью. Она бросает хлеб в тостер и снова наливает себе кофе.

— Насчет друзей можешь не переживать, — говорю я. — Они никому не разболтают. Они все прекрасно понимают.

— Знаю. Только поэтому и не против, чтобы они были в курсе. У нас и без того полно забот. Мой папа – твой менеджер. Я занимаюсь «Дагаут Соушл Клаб». Вдруг есть какие-то правила о запрете служебных романов, о которых мы не знаем, а я не хочу ставить под удар твою карьеру. Это же год истечения контракта.

— Мне уже, если честно, плевать, — я обнимаю ее сзади, пока Пен кладет масло на сковороду и начинает жарить яйца. — Все, чего я хочу, находится в руках.

— Я серьезно.

— Я тоже. Бейсбол не имеет значения.

Она отклоняет голову, открывая шею, и я пользуюсь возможностью доказать, что Пен – единственное, что имеет значение в жизни.

— Я так никогда не закончу готовить, если буду позволять тебе помогать.

Мои руки скользят под подол ее футболки и поднимаются по ребрам.

— Да я ничего такого не делаю.

— Ты прекрасно знаешь, что ты делаешь, — она смеется.

— Ну хорошо, — я отступаю на шаг, и Пен оглядывается через плечо, видя, как я прислонился к противоположной столешнице и наблюдаю за ней. — А что ты думаешь по поводу готовки в голом виде?

— Думаю, я слишком дорожу своей кожей.

Я смеюсь, но нас прерывает таймер духовки, сообщающий о готовности бекона. Я хватаю прихватку, достаю противень и перекладываю хрустящие полоски на тарелку, застеленную бумажным полотенцем, которую она уже приготовила.

Затем мажу тосты маслом, пока она доделывает яйца. Это именно то, чем я хочу заниматься каждый день до конца жизни. Просто мы вдвоем, справляющиеся с простыми бытовыми задачами.

Я раскладываю еду по тарелкам, пока она собирает грязную посуду в раковину, а затем несу тарелки к столу.

Ее обеденная зона уютно обустроена в углу кухни, и это единственная часть дома, где чувствуется ее рука. Встроенные диванчики идут вдоль стен, а подушки обтянуты какой-то мягкой, красивой тканью, которую я бы сам ни за что не выбрал. В этом виден потенциал того, во что может превратиться этот дом, если уделить ему время и внимание.

Пен усаживается рядом, задевая колено своим.

— Есть кое-что еще.

— А я-то думал, что из нас двоих списки составляю только я, — я беру вилку и принимаюсь за яйца. Вчера за ужином я почти ничего не съел, и хотя в перерывах между сексом в душе мы совершали набеги на кухню – заодно я выяснил, насколько сильно ей нравится, когда мои губы ласкают ее киску, – я все еще умираю от голода.

— Это важные вопросы, — она откидывается на спинку и подносит кружку с кофе к губам. — И со временем ты поймешь, что мы ограничены во времени. Хейзел должна быть дома в полдень.

— В таком случае я уйду ровно в 11:59.

Она смеется, и я толкаю ее колено своим. Впереди ждет много трудностей, с которыми придется разобраться, но я знаю, что мы справимся со всем вместе.

— Дело в отце Хейзел, Дек.

Услышав тон, я перестаю есть. Тревога в ее голосе заставляет меня насторожиться. Я вытираю рот салфеткой и откидываюсь назад, переключая на нее все свое внимание.

— Я не могу сказать, кто он. Я подписала соглашение о неразглашении, когда еще была беременна. Он, по сути... — она ставит кружку и глубоко вздыхает.

Я беру ее за руку, крепко сжимая, чтобы она знала: она может сказать мне все что угодно, и я никуда не уйду. Нет ничего такого, что она могла бы мне рассказать, что заставило бы меня бросить ее.

— Он заплатил, чтобы я исчезла. Именно поэтому не нужно работать, и я имею роскошь быть неработающей матерью-одиночкой. Но если кому-то расскажу, кто он такой, включая саму Хейзел, придется выплатить компенсацию плюс огромный процент.

Что за херня? Кто отец Хейзел? Это моя первая мысль. Я даже не представляю, о какой сумме идет речь. Этот дом стоил недешево, и я думал, что деньги достались ей от семьи матери. Родня с маминой стороны обеспечена. Самая богатая семья, которую я знал в Филадельфии. Так что я предполагал, будто она получила какой-то трастовый фонд по достижении определенного возраста.

Я снова сжимаю ее руку.

— Хорошо.

— Тебя устраивает то, что не будешь знать? Это секрет, а я не хочу, чтобы между нами были тайны, — по ее щеке скатывается слеза.

Я отодвигаю стол немного назад и увлекаю Пен сесть на меня верхом на диванчике. Она подчиняется, и я беру ее лицо в ладони, стирая слезы.

— Все в порядке. Я понимаю. Все, что произошло между вами – это ваше дело. Все хорошо.

— Правда? — она произносит это так, словно не может поверить, что меня устроит эта новость.

— Все, что происходило в промежутках между всеми нашими «почти», там и остается. Хейзел чудесная, и мне жаль, что ее отец не захотел поддерживать отношения, но я рад, что у нее есть мама, которая не отступила. Ты боролась за то, чего хочешь.

— Ты не считаешь меня слабой из-за того, что просто взяла деньги?

Мой большой палец ловит новые слезы.

— Боже, нет конечно. Ты сделала то, что было лучше для тебя, для Хейзел и для вашего будущего.

Она утыкается мне в плечо, и я провожу руками по ее спине.

— Мне бы хотелось рассказать. Правда хотелось бы.

— Все нормально, Пен. Я серьезно. Для меня это не имеет значения. Я хочу еще ближе узнать Хейзел и понять, какими могут быть мои отношения с ней.

Она отстраняется.

— Она тебя обожает. И когда узнает про нас, она будет счастлива, но я просто хочу убедиться, что все надежно, прежде чем вовлекать ее. Ты ведь понимаешь, правда?

Я смеюсь.

— Да. Ты переживаешь точно так же, как обычно переживаю я.

И это чистая правда. Все, чего я хочу – это быть с ней. А с остальной херней сможем разобраться вместе.

— Спасибо. Я не сомневаюсь в нас, мне просто нужно быть уверенной.

Я целую ее.

— Не благодари. Я не делаю тебе одолжение. А теперь... как относишься к сексу на кухонном столе?

Она смеется, но я сдвигаю тарелки в сторону, приподнимаю Пен, усаживая на стол, задираю футболку и беру один из сосков в рот, совершенно не планируя на этом останавливаться.

И самое прекрасное: у нас есть еще три часа до того, как мне придется уйти. И хоть бы никто не позвонил в чертов дверной звонок, потому что на этот раз мы точно не откроем.

Глава 42

Пенелопа

Деккер непреклонен: он и слышать не хочет о неделе выездных матчей до того, как мы объявим друзьям, что встречаемся. Я-то убеждала: куда веселее подержать все в секрете и какое-то время поиграть в конспирацию, но он признался, что мечтает раструбить об отношениях всему свету, так что начать хочет хотя бы с близких.

Да и кто я такая, чтобы спорить с мужчиной, который с такой гордостью готов объявить всему миру, что принадлежу ему?