Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер - Страница 16

Были ли его слова намеренными? Предупреждением держаться подальше?

Он пытается нас свести или просто закрывает вакансию?

Я искренне не знаю.

В какой-то момент в ближайшие пару дней Пенелопа или я отправим сообщение в духе: «Привет, координирую первое мероприятие, дай знать, что нужно с моей стороны», и это будет абсолютно нормально, профессионально и в порядке вещей.

Это просто работа.

Я смотрю на папку в своей руке.

Ну да.

Просто работа.

Я дохожу до раздевалки, убеждая себя поверить в собственные иллюзии, и у меня почти получается. А затем вспоминаю выражение ее лица, когда вышла из кабинета отца. То, как отчаянно Пен хотела убраться от меня подальше.

Она тоже не могла притворяться.

Не знаю, что с этим делать. Поэтому поступаю так, как поступаю всегда. Отправляю Пенелопу Рипли на самую дальнюю полку сознания, туда, где она не сможет причинить вреда. Я ничего с этим не делал на протяжении трех лет, и продолжу ничего не делать столько, сколько потребуется, чтобы окончательно вытравить ее из головы. И из сердца.

Глава 14

Доктор Нора Белл

Обычно я еще до начала сеанса понимаю, как он пройдет: пациенты успевают выдать себя прежде чем опустятся на диван. Я читаю их по плечам, по тому, как придерживают дверь, перехватывают ли мой взгляд на входе. Пятнадцать лет наблюдений за людьми, мучительно решающими, насколько они готовы открыться, довели навык распознавания подобных знаков до автоматизма.

Сегодня в глухую оборону ушел Фостер. Вид у него весьма характерный: челюсти плотно сжаты, взгляд отрешенный.

И пусть, ведь сегодня я и не планирую им заниматься. Прежде хотелось, чтобы оба осмыслили свою жизнь в период разлуки, теперь же пришла пора переключить внимание на Деккера. Он принадлежит к тому типу пациентов, которые выдают ровно то, о чем просишь, и ни крупицей больше. Деккер охотно идет на контакт, но при этом бдительно охраняет границы.

Я дожидаюсь, пока оба устроятся на диване. Как обычно, они занимают противоположные концы, но по крайней мере больше не производят впечатления людей, готовых перевалиться через подлокотник, лишь бы оказаться подальше друг от друга. Сейчас они держатся в присутствии соседа куда спокойнее.

Закинув ногу на ногу, я складываю ладони на колене.

— Мы уже затронули путь, который привел сюда Фостера, — начинаю я. — Переезд на юг. Годы профессионального роста. То, как бейсбол сделался эстафетной палочкой, переданной отцом, с которой Фостер и рванул вперед, — я перевожу взгляд на Деккера. — Теперь хотелось бы выслушать твою историю.

Деккер слегка приподнимает подбородок и косится на Фостера, будто боясь откровенничать.

— Мою?

— О том, как здесь оказался. В Главной лиге, — я выдерживаю паузу. — Раз уж тебя оставили с матерью, как ухитрился настолько развить талант, чтобы пробиться в вышку?

— В вышку? — в один голос переспрашивают Фостер и Деккер, переглядываясь и прыская со смеху, точь-в-точь как мальчишки на первом уроке полового воспитания.

Насмешки в свой адрес я готова стерпеть, лишь бы они нашли хоть какую-то точку соприкосновения.

Деккер не спешит с ответом. Я уже научилась давать ему личное пространство. Сейчас он тянет время, соображая, с чего лучше начать.

— Когда отец с Фостером уехали, мы какое-то время жили вдвоем с мамой. Ей пришлось устроиться на вторую работу, так что я подолгу оставался один, — произносит он без малейшей горечи, словно просто описывает ландшафт собственной жизни.

— Разве отец не платил алименты? В конце месяца он вечно устраивал вокруг выплат целое представление, — хмурится Фостер.

Деккер отрицательно качает головой.

— Нет, при разводе отец заявил, что берет ответственность за тебя, а мама – за меня. Так что платежи за дом...

Фостер заметно мрачнеет, челюсти плотно сжимаются.

— Я думал, ты в курсе, — произносит Деккер, недоуменно морщась.

— Нет, — грудь Фостера высоко вздымается от глубокого вздоха, а взгляд устремляется в окно.

— Я тогда играл в любительской лиге, но растерял всякую уверенность в себе, — произносит он, поворачиваясь к Фостеру. — И дело вовсе не в том, что ты блистал... ну, вернее, лишь отчасти. Главное – отец бросил меня, словно совершенно не стоил его драгоценного времени.

Отворачиваясь от окна, Фостер переводит взгляд на Деккера и согласно кивает.

— А что потом? — пытаюсь я удержать нить беседы.

— Мама рассказывала, что у нее появился друг, — Деккер переминается на диване. — Они знали друг друга еще со старших классов; потом связь прервалась, но он снова вернулся в город. Мама пригласила его на матч, и тот пришел с дочкой, — при упоминании дочери атмосфера в комнате мгновенно меняется: у Фостера каменеют плечи, а Деккер начинает заметно нервничать. — Мне тогда было лет одиннадцать или двенадцать. После очередной кошмарной игры, где я получил страйк-аут и просидел на скамейке запасных дольше, чем провел на поле, он сказал, что тренирует бейсболистов, да и сам в молодости играл. Спросил, не нужна ли мне помощь. У мамы была такая сияющая улыбка, что я согласился, хотя уже вовсю подумывал бросить спорт.

— Ты собирался бросить? — Фостер резко поворачивает голову к брату.

— В тренировках виделось мало смысла. Я явно отставал от остальных, а уж после твоего отъезда все эти шуточки и...

— Шуточки? — уточняю я, колеблясь, стоит ли ступать на шаткую почву, но все же решаясь попробовать.

— Ну, вроде того, что весь талант еще в утробе достался Фостеру, а мне перепал лишь генетический мусор.

Фостер качает головой, но Деккеру этого не увидеть: он смотрит совсем в другую сторону.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко, — сочувствую я.

Деккер передергивает плечами.

— Слушал и терпел. Но Марк все изменил.

— И стал твоим тренером?

— Да, мы встречались на поле, пока его дочка занималась легкой атлетикой, — охотно рассказывает Деккер. — Он возился со мной всю ее тренировку, а потом обычно вез нас ужинать. Именно благодаря ему меня и заметили. Повезло еще, что тренировал команду в местном небольшом колледже: у него имелись связи, так что через год устроил меня в выездную сборную. Ну а дальше все закрутилось само собой, кусочки мозаики начали складываться. Да и переходный возраст помог, когда я резко пошел в рост.

— Этот скачок – просто безумие, правда? — подает голос Фостер. — У меня тот сезон до сих пор один из лучших в жизни.

Деккер коротко усмехается.

— И у меня.

Я улыбаюсь, наблюдая, как братья общаются и делятся воспоминаниями.

— От отца вестей почти не приходило, так что именно Марк стал для меня образцом мужчины, — признается Деккер.

— Вы и сейчас близки?

На губах Деккера проскальзывает подобие улыбки.

— Он главный менеджер «Кольтс».

— Марк Рипли? — у меня удивленно взлетают брови.

Деккер кивает и искоса поглядывает на брата.

Я поворачиваюсь к Фостеру.

— Что ты чувствуешь, слыша, какой путь пришлось пройти Деккеру?

Фостер на мгновение умолкает, и желваки на его лице перекатываются.

— Зависть.

Подобная откровенность на секунду выбивает из колеи.

— Отношениям брата с Марком Рипли?

— Всему этому, — Фостер так и не поворачивает головы в сторону Деккера.

— Но ведь финал у вас одинаковый.

Фостер неопределенно ведет плечом.

— Ну да, конечно, зато о нем заботились, — он умолкает. — Отец на меня плевать хотел, его интересовало лишь то, насколько здорово я играю в бейсбол. Я служил трофеем. Поводом для хвастовства, — произносит он без малейшей жалости к себе, отчего признание звучит еще горше. — Рипли выбрал Деккера. Выбрал остаться с ним.

В комнате воцаряется тишина. За окном не слышно даже щебета птиц – будто они тоже чувствуют повисшее тяжелое безмолвие.

Я снова поворачиваюсь к Деккеру. На его лице мелькает виноватое выражение.